Великий Кузнец - 4 - Анри Олл

теперь мне пора, — сказал он, надевая треуголку. — Удачного дня, учитель. Яр, удачи тебе с новыми обязанностями и будь осторожен в гильдии: там водятся свои акулы, только в бархатных камзолах.

Он уже направился к двери, но на пороге обернулся.

— А, да. Встретил я вас, можно сказать, по пути. Направляюсь расставлять дополнительные посты вокруг Ржавых Ключей. Там сейчас… происходят некоторые разборки. Идёт дележ той части пирога, что раньше принадлежала Корвину и его «Ворону». Местные крысы почуяли слабину оставшихся крох банды и бросились драться за наследство. — В его голосе прозвучало отвращение. — Грязная, шумная работа. Рассказал бы больше, но это уже служебная тайна, да и время не ждёт.

Он кивнул нам последний раз, и его шаги быстро затихли на лестнице.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием уголька в жаровинке. Я смотрел на лежащую передо мной доверенность, на два учебника по магии, и чувствовал, как груз будущих дел и ответственности материализуется у меня на плечах. Теперь, кроме регистрации кузни «Алая Подкова», мне предстояло в ближайшее время посетить ещё и Королевскую Гильдию Артефактов. Ещё одно учреждение, ещё один слой бюрократии, новые лица, новые правила.

Элиас наблюдал за мной, его лицо было непроницаемым.

— Не бойся, — сказал он вдруг, и в его голосе не было ни насмешки, ни пафоса. — Бумаги — они только бумаги. Идеи, знания… вот что важно. А с остальным, я уверен, ты справишься. Ты уже не раз доказывал, что способен на большее, чем кажешься.

Он взял чайник и долил мне в чашку. — Выпей. А потом бери книги и отправляйся к своим делам. У меня тоже есть чем заняться. Новые идеи не ждут.

Глава 26

Улыбка

В подземной темнице, вырубленной прямо в толще пирамидальной скалы, царила вечная, неподвижная сырость. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахами: застоявшейся воды, проступившей сквозь каменные швы, ржавого металла решёток, прогорклого пота и страха, въевшегося в сами стены. Здесь не было ни дневного света, ни ночных звёзд: лишь вечный полумрак, нарушаемый тусклым желтоватым сиянием магического кристалла в фонаре у поста стражи.

Камера Корвина была особой: маленькая, круглая, как колодец, выдолбленная на отшибе от общих карцеров и камер. Стены, грубо обработанные кирками, были влажными на ощупь, кое-где поросли склизким, белесым мхом, мерцавшим в полной темноте слабым фосфорическим свечением. Пол, утоптанный тысячами шагов предыдущих узников, был холодным камнем, на который даже не бросили соломы. В углу стояло ведро для нужд, его металлический запах смешивался со всепроникающей сыростью и создавал тошнотворный букет. Единственная дверь (массивная, обитая кованым железом, с маленьким, забранным крест-накрест толстыми прутьями окошком на уровне груди взрослого человека) была закрыта на тяжёлый механический замок снаружи.

Корвин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он не спал. Его массивная фигура, лишённая привычной кожанки и оружия, одетая лишь в грязную, простую рубаху и штаны, казалась меньше, придавленной этим каменным гробом. Его единственный зрячий глаз, тёмный как безлунная ночь за монолитами, был открыт и неподвижно уставлен в темноту перед собой.

Он отсчитывал время по смене стражников за дверью. За сегодняшние сутки (или то, что он считал сутками) их сменилось уже четыре пары. Первая была бодрой и разговорчивой — утренняя смена, обсуждавшая вчерашний скандал в таверне. Вторая — более молчаливая, обеденная, ворчавшая на свою долю. Третья — вечерняя, зевающая и потягивающаяся. И вот сейчас, за дверью, стояла ночная. Он слышал их редкие перешёптывания, прерываемые зевками, ленивое переминание с ноги на ногу.

«Ночь», — констатировал он про себя.

Днём его водили на допрос. Не в пыточную (капитан Дорн, как выяснилось, таких методов не шибко одобрял, стараясь применять лишь в крайних случаях), а в маленькую, аскетичную комнату с деревянным столом и двумя стульями. Сначала вёл дело молодой лейтенант, желторотый птенец с горящими глазами и явным желанием сделать карьеру на таком громком деле. Корвин молчал. А когда всё же открывал рот, то отпускал такие скабрёзные, грязные шуточки про жену лейтенанта, его мать и сестёр, описанные с похабной, изощрённой точностью бывалого обитателя портовых кабаков, что молодой офицер краснел, бледнел, сжимал кулаки и в конце концов, не выдержав, вышел, хлопнув дверью. Это было забавно. Это была маленькая, жалкая победа в этом полном провале.

Потом пришёл он, сам капитан Дорн.

Он вошёл без стука, и комната как будто наполнилась другим воздухом: холодным, чистым, разрежённым. Он не был слишком уж высоким или чрезмерно мускулистым, но в его прямой спине, в спокойном, усталом взгляде глаз цвета старого железа, в каждом размеренном движении чувствовалась непреложная, неколебимая сила. Он сел напротив, положил перед собой папку с бумагами, сложил руки на столе. И просто начал говорить. Без угроз, без крика, без похабщины. Он называл факты, имена, даты. Места встреч Корвина с разными лицами, даже суммы переведённых денег. Он знал слишком много и неожиданно для заключенного напротив.

И пока он говорил, Корвин, против своей воли, мысленно переносился в узкий, вонючий переулок Ржавых Ключей. Он представлял себя там, во всеоружии, с парой острых ножей, с арбалетом за спиной, со всеми своими грязными трюками: песок в глаза, удар ниже пояса, яд на лезвии. А напротив — этот капитан, в своём синем мундире, без единого оружия, стоящий ровно и спокойно. И Корвин, к своему собственному ужасу, понимал: даже в этой, самой благоприятной для него фантазии, у него будто бы нет ни единого шанса. Не потому что Дорн был непобедимым бойцом (хотя, возможно, для него и был), а потому что в нём была та самая, абсолютная иерархия силы, против которой уличная грязь и жестокость были словно бессильны. Он был как скала, о которую разбиваются волны. В нём веяло тем самым благородством, прямотой и светом, которые Корвин презирал, которым не доверял, считая лицемерной ширмой. Но глядя на усталые, честные глаза капитана, слушая его чёткий, лишённый пафоса голос, бандит чувствовал, как где-то глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, что он давно замуровал камнями цинизма, крови, грязи и злобы, что-то шевелится. Что-то болезненно щемящее, тёплое и беззащитное.

Он вспомнил свою сестру. Не ту, что стала женой пропойцы и умерла в нищете, оставив ему на воспитание Васю, «Крота». А ту, что была в детстве — девочку с косичками, которая делила с ним последнюю краюху хлеба в голодную зиму, которая прикрывала его своим телом от побоев пьяного отца,