Великий Кузнец - 4 - Анри Олл

которая пела тихие песенки, когда он не мог уснуть от страха. Её лицо, стёршееся в памяти годами, вдруг проступило сквозь туман прошлого — бледное, с большими серыми глазами, полными заботы. В глазах капитана Дорна, в этой невозмутимой, строгой честности, было что-то от той заботы. Скорее не к нему лично, конечно, а к закону, к порядку, к людям в целом, к чему-то большему, чему сам Корвин перестал верить ещё подростком.

Он не проронил ни слова на том допросе, но и шутить не стал. Он просто сидел и молчал, слушая, как капитан методично раскладывает перед ним карту его собственного краха. В конце Дорн откинулся на спинку стула.

— У меня нет много времени на вас сегодня, Корвин. У меня еще много дел, особенно из-за стычек между другими бандами за вашу долю. Но у вас есть время подумать: подумайте о том, что ждёт вас (виселица, топор палача), подумайте о ваших людях, о вашем племяннике. Василии, кажется? — Капитан встал, его тень на мгновение закрыла тусклый свет фонаря в комнате. — Я вернусь завтра. Решение за вами.

И ушёл, оставив Корвина наедине с охраной и с нахлынувшими мыслями.

И вот теперь, в ледяной сырости одиночной камеры, он думал. Сидел на холодном камне, слушал, как за стеной шуршат и пищат крысы, и думал.

Молчать? Гордо уйти на виселицу, унеся тайну имени нанимателя с собой в могилу? Но зачем? Ради какой чести? Честь — для дворян, для рыцарей, для таких, как Дорн. У бандита из Ржавых Ключей нет чести. Есть выгода. А выгоды в смерти — ноль. Барон Лествицы его не спасёт. Напротив: если подумать, то такой провал, да ещё и с вмешательством капитана Дорна…

Барон постарается замести следы. И самый надёжный способ — устранить того, кто знает его имя. Корвин был не дурак. Он понимал: его смерть в тюрьме — вопрос времени, даже если он будет молчать. «Несчастный случай», «самоубийство», «внезапная болезнь» — способы найдутся. Хотя сейчас его и держали в особой камере, куда еще фиг доберешься, через множество дверей под тщательным присмотром стражников, но это не может продолжаться вечно.

А если заговорить? Сдать барона. Согласиться на сделку с правосудием. Это не спасёт от тюрьмы, конечно. Каторга, рудники, лесоповал — это на долгие годы. Это ад, но это жизнь. И не только его жизнь. Он мог бы… попытаться выторговать что-то для своих ребят. Особенно для Васьки-дурака. Мальчишка горячий, глупый, но абсолютно злой или потерянный. Каторга его, может, и сломает, но и научит, остепенит. А там… Время — великий лекарь и великий организатор побегов. Война, амнистия, эпидемия, смена власти… Шансы, пусть мизерные, но есть. Главное — выиграть время и остаться в живых.

Мысль о сделке, сначала казавшаяся дикой, предательской по отношению к своему же криминальному кодексу, начала обрастать логичными, прагматичными доводами. Он даже почти представил, как завтра скажет капитану Дорну: «Ладно, вы меня достали. Я всё расскажу». И увидит в этих усталых глазах не торжество, а просто удовлетворение от выполненной работы…

И в этот самый момент, когда мысль уже почти созрела в решение, стало тихо.

Совершенно, абсолютно тихо.

Корвин, погружённый в свои размышления, сначала не осознал. Потом его взгляд машинально метнулся к щели под дверью. Оттуда всегда пробивалась тонкая полоска жёлтого света от фонаря в коридоре и доносились звуки: покашливание, шарканье сапог, бормотание. Сейчас полоска света была на месте. Но звуков не было. Никаких. Даже привычного, едва уловимого скрипа кожаных ремней доспехов, даже дыхания.

Его единственный глаз прищурился. Инстинкт, отточенный десятилетиями в подворотнях, зашевелил волоски на затылке.

«Что-то не так…»

Он медленно, беззвучно поднялся с пола, приняв низкую, готовую к броску стойку, хотя был безоружен. Его слух, обострённый тишиной, ловил малейший шорох. Ничего. Только капающая где-то вода и биение его собственного сердца, внезапно участившегося.

И тогда он понял, что дверь… приоткрыта.

Массивная железная дверь, всегда закрытая наглухо, теперь стояла, отъехав от косяка на пару тонких пальцев. Он не слышал ни щелчка замка, ни скрипа петель. Она просто была открыта. Как долго? Непонятно.

Ледяная волна, не от сырости, а от чистого, животного предчувствия беды, пробежала по его спине. Он сделал шаг назад, прижимаясь к мокрой стене, его глаза впились в узкую чёрную щель между дверью и косяком.

Из этой щели, из темноты коридора, выплыл… силуэт.

Он материализовался бесшумно, как сгустившаяся тень. Невысокий, в тёмном, облегающем одеянии без единого блеска металла или ткани. Лицо скрывала маска. Не грубая, тряпичная повязка, а нечто иное: гладкая, бледная, словно из полированной кости или фарфора, с нарисованной на ней неестественно широкой, застывшей улыбкой. Нездоровой улыбкой, которая почти достигала глазных прорезов — тёмных, пустых дыр.

Корвин замер. Его мозг, привыкший к дракам, ножам и арбалетам, лихорадочно работал. Магия? Нет, не чувствовалось привычного для мага напряжения в воздухе, холодок или запах озона. Неужели просто проворность? Но такого уровня… Он сам когда-то был мастером незаметного приближения, но это… это было как явление призрака.

Маска была повернута к нему и не двигалась. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его единственный зрячий глаз.

И тогда подул ветерок. Слабый, едва ощутимый, но леденящий до костей. Он принёс с собой запах… миндаля, кофе и мокрой после дождя земли.

Ветерок коснулся его шеи.

Корвин инстинктивно рванулся в сторону, его рука взметнулась, чтобы защитить горло. Но он был медленным. Медленным от долгого сидения, от сырости, от возраста, от неожиданности, да и просто слишком медленным для этого монстра.

Он даже не увидел движения. Лишь короткую, тонюсенькую серебристую полоску, мелькнувшую в тусклом свете из коридора. Она прочертила в воздухе изящную, смертоносную дугу.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение лёгкого, холодного касания чуть ниже левого уха. Как будто к коже приложили кусочек льда. Потом — тепло. Струящаяся, быстрая теплота, разливающаяся по шее и плечу.

Корвин попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, чтобы броситься вперёд, хоть на что-то. Но воздух не пошёл в лёгкие. Вместо этого из его рта вырвался тихий, пузырящийся звук. Он поднял руку к шее, и его пальцы нащупали тёплую, липкую влагу, обильно сочащуюся сквозь тонкий, аккуратный разрез, перерезавший и кожу, и мышцы, и сонную артерию…

Его зрение начало меняться. Сперва края поля зрения поплыли, затянулись серой дымкой. Потом сама комната накренилась, будто палуба корабля в шторм. Свет из щели в двери расплылся в большое, размытое жёлтое пятно, а тёмный силуэт в улыбающейся