Холодная война - Петр Алмазный

— Где мне его найти? — спросил он.

— Он здесь, в Берлине, — сказал допрашивающий, поднимаясь из-за стола. — Работает в народной полиции. Остальное выясните самостоятельно.

— В таком случае, я пойду, — ответил Штольц, вставая.

Напарники «Вайса» напряглись, но тот покачал головой, давая понять, что все в порядке. Обер-лейтенант подошел к столу, забрал конверт с деньгами и вместе с фотографией Штейнера спрятал в карман.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 1 марта 1942 года.

Кабинет в штабе Оккупационных сил РККА в Германии был залит ярким светом настольной лампы. Ветер с Балтики гнал по улицам Берлина серые клочья тумана. За окнами моросил холодный мартовский дождь, перемежающийся мокрым снегом.

— Войдите, — сказал я, когда в дверь постучали.

Это оказался Грибник, начальник особого оперативного отдела. Он был в шинели, с фуражкой в руках, на плечах блестели капли дождя. Видимо, только что вернулся с очередного оперативного мероприятия.

— Товарищ маршал, вызывали?

— Да, — сказал я, отложив бумаги и указал на стул напротив. — Садитесь, товарищ Грибник. Есть разговор.

Он снял шинель и повесил ее на вешалку, сделанную из оленьих рогов, туда же пристроил и фуражку. Я его не торопил. Напротив, велел Трофимову немедленно принести чаю. И только когда старший майор госбезопасности сделал пару глотков, я заговорил:

— Помните наш разговор о Ровецком, — начал я.

— О бригадном генерале Ровецком, — переспросил Грибник, — который оказался британским агентом?

— О нем, — кивнул я. — У меня созрел план, как нам его использовать.

Грибник отставил стакан с недопитым чаем, выпрямился.

— Слушаю вас, товарищ командующий!

Я тоже сделал несколько глотков и отодвинул от себя стакан. Мартовский дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. В кабинете повисла тишина, только слышно было, как гудит вентилятор, нагнетая воздух теплый воздух от батарей центрального отопления.

— Итак, Стефан Ровецкий, бригадный генерал, — медленно проговорил я. — Командир 3-й пехотной бригады Войска Польского. Воевал за Варшаву, потом за Берлин. Имеет награды.

— Так точно, товарищ маршал, — подтвердил старший майор госбезопасности. — Проверенный боевой офицер, но имеет контакты со шведами, а через них — с британцами.

— Вы уверены, что он работает на них? — спросил я, вставая из-за стола и подходя к окну. — Или это были просто старые связи, которые он поддерживал по инерции?

— Прямых доказательств передачи секретной информации у нас нет, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Однако сам факт контактов с сотрудниками шведского посольства, особенно после того, как мы начали формировать новые польские вооруженные силы, настораживает.

Я стоял у окна, глядя на серое небо и мокрые крыши Берлина. Вспоминал польских офицеров, с которыми встречался после взятия Варшавы. Многие из них смотрели на нас с надеждой и одновременно с настороженностью.

Они помнили 1939 год, когда их бросили западные союзники, и не знали, чего ждать от нас. А главное, в этой версии истории ни Армия Крайова ни Армия Людова, как противоборствующие стороны, не успели сформироваться.

— Ровецкий — патриот, — сказал я, поворачиваясь к Грибнику. — В этом я не сомневаюсь. Он воевал за свою страну, когда другие бежали или сдавались. Вот только патриотизм бывает разным. Один готов бороться за независимость любой ценой, другой — искать хозяев, где только можно.

Начальник особого оперативного отдела кивнул, но промолчал.

— Если Ровецкий патриот второго типа и контактирует с британцами по убеждению, это опасно, — продолжал я. — Он может передавать им не только информацию, но и влиять на настроения в вверенных ему польских частях. А это — уже угроза нашим планам.

— Вы все-таки предлагаете его арестовать? — спросил Грибник.

— Нет, — покачал я головой. — Арест польского генерала, героя войны, вызовет слишком много шума. Это только подтолкнет его к британцам и создаст нам лишних врагов. — Я вернулся к столу, сел, снова взял стакан. — Мы поступим иначе, — сказал я, отхлебывая половину. — Дадим ему возможность продолжать контакты с британцами, но под нашим контролем.

— Вы хотите сделать из него двойного агента? — спросил Грибник.

— Скорее — агента влияния, — поправил я. — Пусть поработает для своей новой социалистической родины.

— Но ведь для этого нужно, чтобы человек действовал осознанно, товарищ маршал?

— Разумеется, — сказал я. — Мы должны его убедить.

— У вас есть мысли, как это сделать, товарищ маршал?

— Его природный польский патриотизм следует направить на достижение подлинной независимости Польши. Ведь в этом, товарищ Грибник, наши с ним интересы сходятся.

— Сходятся? — удивился старший майор государственной безопасности.

— Да, — кивнул я. — Он должен понять, что лишь при социализме Польша станет сильной и независимой. А вот американцы и британцы не дадут ей этого. Они уже однажды бросили Польшу в 1939-м. И Ровецкий это помнит. И он не дурак, понимает, что его западные «союзники» используют его в своих интересах, а не в интересах Польши.

— Полагаю, что понимает, товарищ маршал, — проговорил Грибник. — Во всяком случае, после нашей с ним встречи, Ровецкий не пытался восстановить свои прежние связи.

— Вот потому мы и не будем его вербовать, — сказал я. — Это бессмысленно. Ровецкий может упереться в силу своего характера. Мы сделаем иначе. Мы убедим его, что настоящий союзник Польши — мы. Что только Советский Союз гарантирует независимость Польши. Что американцы и британцы, если получат контроль, сделают из Польши свою колонию.

— Каким образом мы его убедим? — спросил начальник особого оперативного отдела.

— Через его собственные контакты, — ответил я. — Он общается со шведами. А через шведов — с британцами. Мы должны дать ему понять, что он не союзник Британии, а инструмент в ее политической игре. И что если он действительно хочет независимости для Польши, ему нужно выбирать сторону, которая эту независимость гарантирует.

— Ровецкий может не поверить нам, — возразил Грибник. — Он слишком хорошо знает историю отношений Польши и России.

— Значит, мы должны доказать это делом, — сказал я. — Показать ему, что мы готовы признать независимость Польши, ее границы, ее право на собственный путь развития. Не на словах, а на деле. И