Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

не сводить с меня глаз. Второй драуг пополз по стене, впиваясь костями пальцев в трещины камня и сжимая гнилыми зубами нож. Но возглавлял их самый крупный, что пошел вперед тяжелыми, скребущими шагами.

Я сорвалась на слишком частые, судорожные вздохи, всеми силами сдерживаясь, чтобы не сбежать. Впрочем, бежать-то было некуда. Позади меня кряхтел от напряжения Бьорн, сражаясь с визжащими драугами, но я не осмеливалась оглянуться. Ведь Бьорн доверил мне прикрывать ему спину.

Мертвецы приближались. Щитом всю ширину туннеля не перекроешь, и я лихорадочно металась взглядом – от драуга, цепляющегося за потолок, к тому, что полз вдоль стены, и к третьему, шагающему на меня с отвисшей в подобии жуткой ухмылки челюстью. Шаг. Костлявые ноги скрежетнули по камню. Шаг.

Драуг напружинился, готовый броситься.

Но первым на меня ринулся тот, что висел на потолке.

Я вскинула щит и стиснула зубы, когда мертвец от него отлетел, едва успела сдвинуть руку и прикрыться от прыгнувшего со стены.

А вот на третьего меня уже не хватило.

Его меч полоснул справа от щита. Я ухитрилась парировать клинком и пошатнулась от силы удара. Драуг замахнулся снова, и я отбила, но рука начала дрожать.

Позади него уже поднимались на ноги первые двое, и еще больше драугов хлынуло с лестницы.

Здоровенный опять попытался меня достать. На этот раз я блокировала удар щитом. Мои чары вышибли оружие из руки драуга, и я, воспользовавшись шансом, вонзила клинок ему в сердце.

А он прошел сквозь драуга, словно тот был пустотой.

От неожиданности я потеряла равновесие и споткнулась.

И угодила прямиком в руки мертвеца.

Костлявые пальцы сомкнулись на моем горле, пасть растянулась, обнажая почерневшие зубы, и драуг потащил меня к себе. Шею пронзила боль, я отчаянно пыталась вдохнуть, а сзади уже напирали новые драуги.

Я взмахнула мечом, но драуг лишь хохотнул, обдавая меня зловонием.

«Выкованное смертными руками оружие не способно им навредить», – зазвенели у меня в ушах слова из сказаний, но я не могла ударить его щитом, не дав другим драугам прорваться. Ибо тогда они пырнут Бьорна в спину, а я отказывалась это допустить, покуда мое сердце еще билось.

Оставалось ему, правда, уже недолго.

Грудь сводило жаждой вдоха, и безумное отчаяние заставляло меня снова и снова колоть драуга мечом, чье острие лишь тыкалось в стену пещеры.

Поэтому я его отпустила.

Клинок с грохотом приземлился на камень, а я сжала кулак и ударила. Кожа на костяшках лопнула, когда они врезались в череп, но тварь, хоть и отпрянула, не ослабила хватку.

Легкие разрывались, перед глазами все плыло, но я, оскалившись, била снова и снова. Костяшки ныли, но эта боль была ничтожна по сравнению с мучительной необходимостью вздохнуть, и по лицу потекли слезы. Тогда драуг перехватил мое запястье, кости впились в плоть…

Над головой вспыхнуло пламя, и топор Бьорна расколол череп твари. На одно леденящее душу мгновение хватка на моем горле оставалась все так же крепка.

А потом драуг рассыпался прахом.

Я судорожно втянула воздух, мир закружился, но я умудрилась удержать щит и прикрыть левый бок Бьорна, пока тот рубил драугов, что взрывались облаками пепла. Твари визжали в ярости и страхе, один попытался сбежать, но Бьорн метнул топор, и пламя бога обратило драуга в прах. Бьорн развернулся, выискивая следующего врага, и топор вновь возник в его руке.

Но мы опять стояли в пещере одни.

– Прости, – хрипло, едва слышно проронила я, наклонившись поднять меч и вложить его в ножны; разбитая рука плохо слушалась, резкая боль пронзала ее до самого запястья, но стыд жег сильнее. – Мой клинок прошел сквозь него и…

– Я видел, что ты сделала. – Бьорн схватил меня за талию и притянул ближе, сияние наших чар выхватило глубокий порез на его лбу, из которого по лицу стекала кровь. Поодаль на полу валялись обломки его щита. – Не смей подвергать себя опасности ради меня. Никогда.

От пылкости, с которой он это произнес, бешено колотящееся сердце дрогнуло. От ладони Бьорна по моей спине растекался жар. Запал боя, что клокотал в крови, теперь, лишенный угрозы, направился в иное русло, и я невольно подалась к Бьорну:

– Почему? Отец тебя прикончит, если я хоть мизинец ушибу?

Пальцы Бьорна сжались, отчего меня будто в самое нутро поразило молнией.

– Нет, – ответил он. – Потому что я этого не заслуживаю.

– Почему ты так говоришь? – возмутилась я. – Уверяю, какое-то пророчество вовсе не делает мою жизнь ценнее твоей.

– Многие бы поспорили, что именно это оно и означает.

– Ну, я не из их числа. – Я уставилась Бьорну в глаза, в которых плясали отблески пламени. Его прерывистое, тяжелое дыхание обжигало мне лицо, и моя скрытая кольчугой грудь касалась его груди. – И прежде чем ты начнешь препираться, позволь напомнить: плевать я хотела на то, что ты там думаешь, когда думаешь ты полную чушь.

Бьорн насмешливо хмыкнул:

– Если боги решат, что делать конунгов тебе не судьба, Огнерожденная, становись скальдом. Люди бы стекались отовсюду, дабы внимать поэзии твоих слов. Стейнунн останется не у дел.

У меня вспыхнули щеки.

– В зад меня поцелуй, Бьорн.

Он расплылся в ухмылке:

– Позже, возможно. Сомневаюсь, что мы видели драугов в последний раз, и хотя встретить конец, припав губами к твоей заднице, может, и не самая скверная смерть, но место в Вальхалле она мне явно не принесет.

Вот теперь я покраснела уже до корней волос:

– Уверена, ты не будешь первым лизоблюдом, что попал в Вальхаллу, – все же удалось выдавить мне.

– Уже говорим про лизание? – Плечи Бьорна затряслись от хохота, и я мысленно себя обругала, поскольку мне никак не удавалось взять над ним верх. – Какая же ты, Фрея, испорченная. А твоя мать об этом знает?

Я понимала, что в этой схватке мне не победить, но пообещала себе, что, как только мы выберемся из этих проклятых пещер, настанет день расплаты.

– Нужно идти.

Бьорн будто хотел сказать что-то еще, но пожал плечами и двинулся по туннелю, и мне пришлось броситься следом. Вопли и барабанный бой уже не сотрясали воздух, но я знала, что шепот и слабый топот ног – вовсе не плод моего воображения.

За нами следили. И драуги вернутся уже готовыми.

Мы продолжали восхождение молча, и с моей стороны тишина по большей части объяснялась истощением. Каждый шаг я вымучивала усилием воли, ноги словно налились свинцом, а болтающийся за спиной щит, казалось, стал в три раза тяжелее. Сдавленное горло болело, пульсировали разбитые костяшки.

Но ничто не могло сравниться