Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

от останков драугов. – Вот выбралась бы ты живой, а потом рано или поздно вино развязало бы тебе язык, и ты выложила бы всем, что на самом деле произошло. Тогда я не только был бы обречен скитаться в этих пещерах проклятым драугом, но и навеки остался бы в памяти смертных как Бьорн Вонючий.

Я вся затряслась от хохота:

– Я бы никому тебя не выдала.

– Женский язык без костей. – Бьорн потащил меня вверх по очередной лестнице, хотя я с трудом переставляла подкашивающиеся на каждой ступеньке ноги. – Особенно когда вы вместе. Нет у вашего племени такой священной тайны, о которой вы бы смолчали, собравшись в кружок. А уж если льется вино…

Я улыбнулась, хотя сил едва хватало, чтобы не рухнуть прямо здесь.

– Говоришь так, будто тебе уже доставалось. Ну-ка, признавайся, какую твою страшную тайну растрепала женщина? Что она про тебя знала, чего ты так жаждал спрятать от насмешек?

– Нет у меня тайн. – Бьорн подмигнул, глядя на меня сверху вниз, и его рука скользнула с моих плеч на талию, поддерживая. – Лишь великие истины, коими, надеюсь, женщины не станут делиться, дабы не пробудить в сердцах подруг зависть, а то их мужья, уязвленные своей ничтожностью, непременно ринутся ко мне на порог в приступе безумной ревности.

– Ах. – Я покраснела, догадываясь, на какую именно «истину» он намекает. Бьорн был мужчиной крупным, а значит, вполне логично, что у него большой… кхм. – Так значит, ты требуешь молчания исключительно бескорыстно?

– Рад, что ты понимаешь мою готовность к самопожертвованию ради всеобщего блага.

Я фыркнула:

– Скорее поверю, что у тебя хозяйство, как у самого Тора, чем что ты хоть каплей мочи пожертвуешь ради самолюбия других мужиков.

Бьорн перенес меня через груду камней:

– Вот за это ты мне и нравишься, Фрея. И голова на плечах есть, и язычок дерзкий.

По всему телу разлился жар.

– Пытаешься отвлечь меня лестью? Теряешь хватку, Бьорн. Еще скажешь, что я хорошенькая, и я разочаруюсь в твоем остроумии окончательно.

– Трудно сохранить ясность ума перед женщиной, чья красота словно долгожданный берег для скитальца в море.

Сердце сперва замерло, а потом бешено заколотилось. Ибо эти слова были совершенно иного рода, наполненные совсем другим смыслом. Я так много размышляла о своих чувствах к Бьорну, но впервые по-настоящему задумалась о том, что он чувствует ко мне.

– Бьорн…

Тут, как назло, колени окончательно подкосились, и лишь его крепкая хватка на моей талии не дала мне рухнуть на пол.

– Ноги болят, – заявил Бьорн и усадил меня спиной к стене. Приставив к ней же топор, он опустился рядом. – И есть хочу. После боя всегда зверски есть хочется.

– Прости, – пробормотала я. – Не знаю, почему я так устала.

Бьорн порылся в своем мешке, достал вяленое мясо и протянул мне кусок.

– Потому что несколько дней почти не спала. Потому что прошла вверх полгоры. Потому что сразилась с целым войском драугов. Потому что…

– Убедил.

Я откусила и принялась жевать, уставившись на багровые языки пламени его топора. Я и правда вымоталась до предела, но разум продолжал лихорадочно метаться от одной мысли к другой, неспособный ни сосредоточиться, ни успокоиться.

Внезапный шорох и звук покатившихся камешков заставили меня насторожиться. Я вся напряглась, вглядываясь в темноту, откуда мы пришли. Бьорн тоже замер, но затем покачал головой:

– Драуги повержены, Фрея. Их можно больше не бояться.

Я это знала. Видела собственными глазами, но все равно долго всматривалась во мрак, пока сердце не успокоилось и дыхание не замедлилось настолько, чтобы я снова откусила мяса.

Мы ели и пили в тишине, которую нарушал лишь свист ветра в туннелях и потрескивание пламени топора, под которым почернел камень. Мы забрались так высоко, что зловоние осталось далеко внизу, воздух стал ледяным и холод пронизывал до костей. Дрожа, я протянула руки к жаркому огню. Костяшки правой сочились кровью после ударов по драугу. Одеревеневшие пальцы ныли, кожа до боли натянулась – постоянное напоминание о мгновении, перевернувшем всю мою жизнь.

– Где мазь от Лив? – спросил Бьорн. – Ты должна ее наносить каждый день.

Одна мысль о том, чтобы ее искать, казалась изнурительной.

– Она мне не нужна.

– Нужна.

– Я не знаю, где она. – Бросив на Бьорна взгляд, я добавила: – Это ты тут ранен.

Я и не солгала: половину его лица покрывала засохшая кровь, рукав пропитался багровым, и после битвы с ярлом все тело наверняка в синяках.

– Ты права, – согласился Бьорн. – Мало того что я мучаюсь от боли, так еще и этот порез, – он постучал по лицу, – от ржавого клинка драуга. Чего доброго, начнет гноиться и погубит мою красоту. А я знаю, как ты ее ценишь, Огнерожденная, ты говорила мне об этом дважды.

Я не удержалась и закатила глаза.

– А я предлагала обработать рану. Ты сказал, что и так сойдет.

– Я передумал.

Вздохнув, я встала на колени. Закоченевшие мышцы заныли, но я приподнялась, чтобы разглядеть порез. Чуть ниже линии роста волос, длиной с мой мизинец, а глубиной, кажется, до кости. Такое бы зашить, но нечем. Я порылась в сумке, достала чистую тряпицу, смочила ее водой и принялась оттирать кровь.

А сосредоточиться, когда его дыхание щекотало мне шею, а кожа под руками была такой горячей, оказалось очень и очень сложно.

– Это от клинка?

– Ржавого клинка.

Нахмурившись, я покачала головой.

– Когда доберемся до Фьялльтиндра, у кого-нибудь найдутся травы. Гвоздика, например, – добавила я, вспомнив, что видела ее среди приправ у рабынь Снорри.

– Гвоздика есть в мази от Лив.

– Точно, – буркнула я, сунула руку в сумку и нащупала баночку. А потом застыла. – Ах ты козел.

– Вечно у тебя одни оскорбления.

Бьорн скользнул по моей руке ладонью прямиком в сумку, где я стискивала баночку, и обхватил мои пальцы своими. У меня на коже будто затанцевали искорки, а нутро все перевернулось. Бьорн вытащил наши руки из сумки.

Он высвободил баночку и открыл ее большим пальцем.

– Повезло мне, что ты ее не потеряла. – Бьорн щедро зачерпнул оттуда и густо намазал порез. – Или повезло тебе, ибо мое прекрасное лицо теперь спасено.

– Какой же ты самовлюбленный. – Я плюхнулась обратно, привалилась к стене и скрестила руки на груди. – Не пристало мужчине так высоко ценить свою внешность.

– Это ты говорила, что когда впервые меня увидела, то подумала, будто сам Бальдр вырвался из царства Хель. – отозвался Бьорн, отнимая мою руку от бока, и так же густо намазал иссеченную шрамами ладонь. – И это ты решила, что я ослепляю врагов красотой, когда