Сквозь Мглу - Ник Юхарт

мою биологию, как кузнец перековывает краденый клинок, чтобы скрыть его происхождение. Они вбивали в мою плоть свою волю, превращая меня в… инструмент. В чёртову лютню из мяса и костей, которую терзают, чтобы она наконец зазвучала правильно.

И сквозь этот ужас, сквозь агонию перековки, пробилось ледяное прикосновение чужой воли, зовущее прочь.

— Вэйкор! Проснись!

Этот голос. Рэм? Он был якорем в бушующем океане боли и безумия. Я рванулся навстречу реальности, жадно глотая затхлый воздух комнаты. Мир плыл, смазываясь в маслянистые пятна. Голова дернулась сама собой, стряхивая фантомную вибрацию в костях, пока зрение наконец не обрело резкость.

— Очнулся? — Её голос прорезал муть в голове лучше нашатыря. Рэмилия сидела у кровати и наблюдала.

— Да, черт возьми, — я провел ладонью по лицу, чувствуя липкий пот. — Снова побывал в аду. В этот раз была новая программа развлечений. Что… ты здесь делаешь?

— Изучаю, — буднично обронила Рэм. — Мне нужен был первоисточник.

Её невозмутимость взбесила меня мгновенно. Я едва не выплюнул легкие от ужаса, а она смотрит так, будто выбирает, какую вилку взять для рыбы.

— И как успехи, мать твою? Уже написала диссертацию на тему моего безумия, или мне побиться башкой об стену для полноты картины?

Проигнорировав колкость, она указала на прикроватный столик. Там, среди моих вещей, лежал странный, незнакомый прибор — причудливый гибрид компаса и барометра из латуни, стекла и черного пластика с россыпью тумблеров.

— Это субгармонический осциллятор. Прибор, который улавливает фоновые резонансные колебания Ксенолита. Обычно он показывает ровный, низкий фон, как далекий гул моря. Но несколько минут назад он сошел с ума.

Рэмилия подалась вперед, и в глубине ее рубиновых глаз я увидел нечто, похожее на тревогу.

— Произошел всплеск. Мощный, узконаправленный импульс. И эпицентром был ты. Ксенолит никогда не молчит, — продолжила Рэм. — Он постоянно транслирует сигнал. Не звук, не мысли… скорее, структурный код. Для большинства живых существ это просто белый шум, который мозг отсеивает, чтобы не расплавиться. Мы называем это «Фоном». Но ты каким-то образом подстраиваешься под него.

— Что значит подстраиваюсь?

— Резонируешь, — поправила Рэмилия. — Твой кошмар — это не игра воображения. Это попытка твоего организма интерпретировать данные. Калибровка. Твое тело на клеточном уровне пыталось выполнить команду, которую посылал Ксенолит. Попытка физически соответствовать сигналу.

Слово «калибровка» ударило, как пощечина. Ощущение «правильности» той боли во сне теперь казалось еще более чудовищным.

— Отец подозревал, что такое возможно, — задумчиво произнесла она, глядя сквозь меня. — Он называет это «эффектом живой антенны». Но одно дело — теория, и совсем другое — видеть, как чья-то плоть пытается переписать себя под диктовку этой структуры.

— Зачем?

Рэм откинулась на спинку стула, и маска спокойствия вернулась на место, скрыв секундную растерянность.

— Дельный вопрос. Ксенолит вещает веками. Почему именно сейчас? И почему ответил ты? — Она коснулась стекла прибора изящным пальцем. Стрелка наконец замерла. — Я пока не знаю ответов.

Наступила осязаемая тишина. Пережитый кошмар схлынул, оставив после себя лишь липкий пот и ноющую боль в мышцах. И внезапно меня накрыло удушливое осознание собственной наготы. Я лежал перед ней — разбитый, мокрый, практически голый, Рэм же стояла надо мной как ни в чем не бывало.

Это было странное, незнакомое мне чувство. Я привык к боли, привык к грязи, но сейчас, под её изучающим взором, моя человеческая природа казалась чем-то постыдным. Медленно, стараясь не делать резких движений, подтянул сбившееся одеяло, прикрывая тело.

— Тебе лучше уйти, — прохрипел, не глядя ей в глаза. Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за это. — Мне нужно… прийти в себя.

Рэм молчала. Её взгляд скользил по моим шрамам, задержался на сжатых пальцах. Кажется, она уловила эту перемену в воздухе, от чего становилось еще более не по себе.

— Востанавливайся, — наконец произнесла она ровным тоном.

Не было ни прощаний, ни хлопка двери. Когда поднял глаза, комната была пуста.

Я сел, судорожно ощупывая себя. Все было на месте. Но…

Мне показалось, или мой позвоночник и впрямь стал на миллиметр, на один сучий миллиметр, прямее? Сон, конечно, не шел. Как уснуть, когда знаешь, что собственный скелет слушает радиопередачу из бездны? Я с силой сжал и разжал пальцы, слушая щелчки собственных суставов. Тело слушалось, но внутри, под слоем мяса, всё ещё тлел этот проклятый, чужой резонанс.

* * *

Утро. Холодный пол остудил горячие ступни и мысли. Нужно было зацепиться за реальность, за что-то простое и настоящее. Еда. Тепло. Человеческие голоса. Выйдя в общий зал таверны, я с жадностью вдохнул утренний воздух. Густой, плотный, он пах жареным салом. За стойкой, протирая кружку, стояла хозяйка трактира, со своими спокойными, внимательными глазами, она была одной из немногих здесь, кто не смотрела на меня с подозрением.

— Утро, — кивнула Сив мне, не прекращая своего занятия.

— И тебе, — кивнул ей в ответ, усаживаясь за самый дальний столик в углу.

Через пару минут на столе дымилась яичница, лежал кусок грубого хлеба и исходила паром кружка горького пойла. Ел жадно, почти не жуя. Тяжелая, жирная пища приятно набивала желудок, вытесняя липкие ночные образы — каждый кусок и глоток были своего рода мелким бунтом против подступающего безумия.

Когда тарелка опустела, я отодвинул ее в сторону, тупо уставившись в мутную жижу на дне кружки. В голове все еще гудело гнетущее эхо. Навалившиеся во сне кошмары никак не отпускали, удерживая сознание мертвой хваткой.

Внезапно упавшая на стол тень перекрыла тусклый свет лампы. Рефлексы сработали на опережение. Мышцы мгновенно подобрались, а ладонь сама нырнула под столешницу, нащупывая рукоять спрятанного ножа. Но угрозы не последовало. Вместо нее раздался насмешливый женский голос:

— Еще этой помои принести? Или сразу отравы?

Не смотря в глаза просто качнул подбородком. — Уйди…

Девушка не ушла. Наоборот, наглая тень стала гуще — она оперлась бедром о край моего стола. До меня долетел запах мыла, пота и печеных яблок. Слишком человеческий запах.

— Третий день тут место просиживаешь, — она говорила с ленцой, явно скучая. — Уж спорить начали с девчонками, немой ты или просто пришибленный.

Я медленно, с неохотой поднял на неё глаза. Рыжая. Молодая, может, на год-два старше меня. Из-под косынки выбиваются растрепанные пряди, на переносице веснушки, а верхняя пуговица на рубахе расстегнута чуть ниже, чем требуют приличия.

— И кто выиграл?

Она хмыкнула, довольная, что добилась реакции. — Пока никто. Но ты говоришь, уже прогресс.

Ее взгляд бесцеремонно скользнул по моим плечам, задержался на руках, покрытых шрамами, и вернулся к лицу. Раньше на меня так смотрели стражники, прикидывая, куда лучше ударить. Теперь в