Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Значит, нужно отсечь их. Закрыть дверь.

— Серапион!

Десятник спустился ко мне с гребня, скользя по мокрой листве.

— Что, Мирон?

— Нам нужна «пробка». Задняя дверь.

Я показал рукой на вход в овраг, метров за сто от нас.

— Видишь ту сухую ель на склоне? Которая наклонилась над дорогой под углом?

— Вижу. Гнилая она, корни подмыты. Еле держится.

— Отлично. Это наш шлагбаум. Отправь туда Егорку и одного охотника. Пусть подрубят ствол с обратной стороны так, чтобы он держался на честном слове. На одной щепке. И привяжут канат к верхушке.

— Зачем?

— Как только последний всадник Авинова войдет в ущелье и поравняется с этой елью, они дернут канат. Дерево упадет и перекроет дорогу. Назад пути не будет. Мы запрем их в этой банке, как пауков.

Серапион свистнул, подозвал Егорку.

— Справишься, малой?

Егорка был бледен, его трясло от холода и страха, но в глазах горел тот же злой огонь, что и у меня.

— Справлюсь, — твердо сказал он. — Я его ненавижу. За Кузьму. За всё.

— Иди. И помни: пока последний не зайдет — не рубить. Отрежешь половину — вторая половина уйдет и приведет подмогу. Ждать до последнего.

Егорка кивнул, взял топор и моток веревки, и они с охотником растворились в лесу.

Игнат закончил копать. Гнездо в глине было готово — узкая, глубокая нора, смотрящая черным зевом на дорогу.

— Тащи трубу.

Мы принесли наше творение.

Это был шедевр кустарной инженерии. Кусок стального паропровода с погибшего «Зверя». Толстостенная труба диаметром в десять сантиметров, длиной полметра. Один конец Игнат заварил в кузнице наглухо, усилив его кованым бандажом и напрессовав сверху стальное кольцо, превратив трубу в примитивную, но страшную мортиру.

Внутри — смерть.

Три килограмма черного зернистого пороха, найденного в запасах наемников. Мы утрамбовали его плотно, через пыж из сухой травы.

И два килограмма «начинки». Рубленые гвозди. Старые, ржавые гайки. Куски чугуна от разбитого котла. Обрезки цепей. Осколки камней. Всё, что могло лететь и рвать мягкую человеческую плоть.

Мы бережно, как младенца, уложили трубу в глиняное ложе. Я лично выверял угол наклона, подкладывая плоские камни под казенную часть. Жерло смотрело точно на пятачок перед камнем.

— Фиксируй, — скомандовал я. — Забивай глиной намертво. Отдача будет чудовищной, если труба шевельнется хоть на сантиметр — заряд уйдет в небо или зароется в землю. Она должна стать частью горы.

Мы забили пространство вокруг трубы камнями, глиной и землей, утрамбовывая их черенком лопаты до состояния бетона.

— Маскируй, — сказал я, когда из склона торчал только черный зев, похожий на нору зверя. — Ветками, мхом, прошлогодней листвой. Ничего не должно блестеть. Никакого свежего грунта. Склон должен выглядеть так, будто здесь сто лет никого не было.

Игнат работал споро и аккуратно. Руки кузнеца привыкли к точным движениям. Через десять минут склон выглядел девственно чистым. Опасность выдавало только маленькое отверстие в дерне, куда уходил фитиль.

Детонатор. Самая слабая часть плана. Мой ночной кошмар.

У нас не было бикфордова шнура. Не было электричества и проводов.

Был только примитивный стопин — пеньковая веревка, которую Игнат всю ночь вываривал в растворе селитры (соскребая её со стен старых нужников и навозных куч) и сушил над горном.

Она горела. Я проверял. Но она горела быстро, с шипением, боясь сырости.

Мы протянули этот фитиль от трубы вверх по склону, пряча его в неглубокую канавку, выложенную сухой корой, и присыпая сверху рыхлой землей. Каждый сантиметр фитиля был заизолирован от влаги. Двадцать метров жизни и смерти.

Конец вывели за толстый ствол старой, разлапистой ели, на самом гребне оврага, метрах в пятнадцати от дороги по вертикали. Отсюда открывался отличный обзор на «сцену», и ствол давал надежное укрытие от ответных стрел и осколков.

— Это мой пост, — сказал я, проверяя сухость трута и кресала в специальном непромокаемом кожаном мешочке. Руки слегка дрожали, и я сжал их в кулаки.

— Ты? — усомнился подошедший Серапион. Он с сомнением посмотрел на мою перевязь. — С одной рукой? И в таком состоянии? Тебя шатает ветром, Мирон. Давай я. Или Игнат. У него рука твердая.

— Нет.

Я посмотрел на них. На их уставшие, грязные лица.

— Я это придумал. Я это рассчитал. Я несу ответственность за результат. Если заряд не сработает, или сработает не вовремя — это будет моя ошибка, а не ваша.

Я помолчал, глядя вниз, на место будущей казни.

— И потом… это личное, Серапион. Кузьма — мой друг. Я привел его в этот мир паровых машин, и я его сжег. Авинов — причина. Я должен видеть его глаза, когда это случится. Я должен сам нажать на спуск. Это моя терапия.

К полудню мы закончили.

Сцена была готова. Декорации расставлены. Актеры заняли места.

Сундук Авинова стоял на большом плоском камне у поворота, вызывающе черный, чужеродный в этом лесу. Крышка была чуть приоткрыта, подложена щепка, чтобы виден был край бумаги с красной сургучной печатью. Идеальная наживка для жадной рыбы.

Серапион и двое лучников растворились в ельнике на левом склоне. Я знал, где они, но не видел их. Хорошая работа.

Егорка и охотник затаились у «пробки» в начале оврага.

Я и Игнат залегли за елью у конца фитиля.

Дождь на время перестал, но лес был мокрым, холодным и пугающе тихим.

Началось самое страшное в любой спецоперации. Ожидание.

Время, когда адреналин перестает действовать, и приходит холод. Время, когда ты ничего не можешь сделать, только думать. А думать сейчас было вредно.

Я лежал на мокром еловом лапнике, стараясь не шевелиться. Холод земли пробирался сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Спина горела. Плечо ныло так, что хотелось выть.

Я смотрел на фитиль. Маленький серый хвостик веревки, торчащий из земли. Тонкая нить, связывающая нас с победой или смертью.

А если отсырел?

А если Прошка сдал нас? Если он не отправил голубя, а сбежал?

А если Авинов оказался умнее и параноидальнее, чем я думал? Если он послал вперед разведку?

Если сюда сунется один-единственный разведчик — план рухнет. Придется бить его, выдавать позицию. И тогда Авинов поймет, что это ловушка, развернется и уйдет. И вернется с армией. И тогда нам конец.

Сомнения грызли мозг, как черви грызут труп.

Я закрыл глаза и начал считать. Не секунды. Я считал