Четыре года до Солнца - Алексей Котейко

наблюдателю, слушателю или читателю. Ты видишь, как падают враги под твоими выстрелами. Часто – куда чаще, чем хотелось бы – видишь, как умирают товарищи. Чувствуешь множество запахов, слышишь множество звуков.

Но всё это после не складывается в цельную картину. Будто кусочки разбитого витража, которые неумелый мастер пытается склеить заново, убеждаясь при этом, что какие-то совсем крохотные осколки потеряны, а крупные не желают плотно состыковываться друг с другом. Поэтому на тот самый вопрос слушателей я говорю самое честное, что могу: я не помню своего первого сражения. Знаю только, что после него почти на месяц угодил в госпиталь, но и тот госпиталь я практически не помню. А затем были возвращение в строй, и новые задания, новые бои, и вот их я почему-то помню куда лучше.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»

Для Гилфрида жизнь в Каструме переменилась на следующий же день после присяги. Сразу из столовой позавтракавших кадетов вновь вывели на плац – за ночь здесь убрали амфитеатр и помост, вернув площадке изначальный вид – и принялись зачитывать приказы на распределение по профильным направлениям и назначения взводных.

Неприятной неожиданностью оказалась необходимость перехода из блока в блок. G и F оставались за будущими пехотинцами, и О'Тул с Леоном сохранили свои капсулы – а вот Юхан, зачисленный, как он и надеялся, на курс специалистов для транспортных частей, перебрался с вещами в блок E. Туда же отправились будущие инженеры, техники и связисты; по этим профилям набирали меньше людей, чем в штурмовые части, поэтому в подчинении некоторых взводных оказалось меньше десятка бойцов. Луиджи Ренци, к примеру, получивший свисток и назначенный взводным у водителей, помимо Юхана имел под началом всего семь новобранцев.

Пехотные блоки, напротив, пополнились, хотя всё равно не дотягивали до штатных шестидесяти человек: в Fтеперь жили сорок восемь кадетов, в G – сорок пять. Арно, ожидаемо, получил свисток, о котором так пренебрежительно отзывался. Взводными из блока G также стали Колбрейн, Васильев и – к удивлению его самого – Гилфрид. Добродушный улыбчивый полинезиец Кеала получил перевод в расконсервированный блок H; там собрали всех парней, которым предстояло обучаться для частей специального назначения. Вместе с Кеалой ушёл в H и Хургадай.

У девушек для набранных на то же спецнаправление отводился блок Тета, и О'Тул вскоре узнал, что Амалия осталась именно там. Утром во вторник девушка появилась в столовой за завтраком – бледная, измученная, с потухшим, безжизненным взглядом. Она села за дальним столиком одна, молча покачала головой, когда к ней попытались присоединиться подруги – но то ли не смогла, то ли не захотела прогнать Арно, который пришёл и поставил свой поднос напротив неё.

Гилфрид ещё вечером в воскресенье рассказал другу всё, что узнал от Бутрымов. В результате прежняя холодная отчуждённость француза, которую тот демонстрировал в отношении Амалии, исчезла без следа; вместо этого парень переключился на скорбную торжественность, безмолвной тенью следуя за девушкой. Странное бдение продолжалось почти две недели после присяги, пока Невельская не начала, наконец, понемногу приходить в норму и, пусть и слабо, но реагировать на окружающий мир. О'Тулу вспомнились слова покойной бабушки о том, что даже самое страшное горе однажды проходит, выжигая себя дотла. Человек рано или поздно залечивает раны в своей душе – хотя рубцы от них остаются навсегда – и вновь начинает тянуться к жизни. Нужно только поддержать в нём эту тягу, опять раздуть почти погасший огонёк радости.

Арно, хоть никогда и не слышал советов ирландской бабушки, всячески старался растормошить Амалию, заставить её сбросить пришедшее со смертью Юрия оцепенение. Следовало отдать французу должное, действовал он крайне деликатно, ни словом, ни полсловом не заикаясь о любви, но предлагая искреннюю дружбу. В итоге у Леона получилось то, чего не смогли даже подруги Невельской, и девушка ожила – правда, произошло это лишь спустя долгое время, когда до выпуска из Академии оставалось меньше месяца.

Каструм жил по привычному распорядку, и недавние новобранцы вскоре сами могли наблюдать, как время от времени через ворота проходят новые кадеты – кто растерянный, кто нахмуренный, кто восторженный и полный энтузиазма. Всем вернули флэтфоны, но Гилфрид нечасто звонил домой, считая, что родителям будет хоть немного легче, если он не станет бередить им душу постоянными мельканиями на экране.

В первый звонок ирландец хотел обсудить одну странную вещь: уже идя по лужайке от Бутрымов обратно к своим, О'Тул – как ему показалось – на мгновение увидел в толпе знакомый силуэт. Но родители ведь уверяли, что Эмили не приезжала на присягу. Более того, отец, перед отъездом из Каструма обмолвился мимоходом, что она двумя днями ранее улетела на Землю. И Гилфрид, положившись на честность старшего О'Тула, в итоге больше не стал поднимать не слишком приятную для всех них тему.

* * *

– Как ощущения?

Гилфрид обернулся к Арно, вышедшему из дверей медблока. Француз щурился от солнечного света и часто моргал слезящимися глазами.

– Ты меня спрашиваешь? – ирландец улыбнулся другу. – По тебе сразу видно, что ощущения дрянь.

– Не то слово. Мне будто песка за веки насыпали.

– Ничего, скоро пройдёт. У меня почти прошло.

– Я сейчас мир вижу в градациях серого, – пожаловался Леон, садясь в тени у стены медблока.

– Не щурься, поморгай. Меня благодаря этому отпустило.

Арно часто заморгал. Потом широко раскрыл глаза, скривился и сильно зажмурился. Снова открыл – опасливо, по одному – и, прислушиваясь к своим ощущениям, принялся оглядываться по сторонам.

– Вроде бы начинают восстанавливаться цвета. Да, определённо. Спасибо!

– Всегда пожалуйста

Они помолчали. Из медблока выходили и разбредались по Каструму другие кадеты. Появился и сел рядом с Леоном Юхан, тоже прошедший вживление зрительных имплантов. Швед, в отличие от друзей, просто закрыл глаза и минут пять сидел совершенно неподвижно, затем открыл их и с довольным вздохом опёрся затылком о прохладную стену здания.

– Как видимость, Уппсала? – толкнул его локтем Арно.

– Отличная.

– Это хорошо. А то завезёшь нас по случайности прямо к таури.

Линдхольм фыркнул. Гилфрид хмыкнул. Потом все трое опять надолго замолчали.

– Рановато прощаться, – наконец тряхнул головой ирландец. – Нам ещё полгода лететь вместе.

– Это да, – Юхан принялся срывать травинки на лужайке у своих коленей. – Только у меня ощущение, будто мы уже улетели. Будто что-то осталось в прошлом, и никогда не вернётся.

Арно, отобрав у него одну травинку, сунул её в рот и принялся сосредоточенно жевать. Вздохнув, француз снова часто заморгал:

– Какая дрянь… Армейское качество – и при этом внедрение на