Четыре года до Солнца - Алексей Котейко

солнце песков и суховатой жёсткой травы, льнущей к основанию купола. Ренци, присев на корточки, зачерпнул горсть песка и медленно пропустил его сквозь пальцы. Одна из женщин украдкой смахнула слёзы.

– Мы дома, – тихо сказал Арно.

* * *

Гилфрид знал, что военная цензура тщательно проверяет и перепроверяет каждое видеописьмо из действующих частей – общение по прямой связи исключалось в принципе – и приноровился говорить только то, что не могло вызвать придирок цензоров. Послания, правда, получались пресными и пустыми, словно болтовня о погоде, когда у собеседников заканчиваются прочие общие темы, так что каждый раз запись такого монолога вызывала у ирландца раздражение. В конце концов, он пришёл к формуле «два видеописьма в неделю». Достаточно, чтобы сообщить, что он жив-здоров, и недостаточно, чтобы выбесить О'Тула тщетными поисками тем, в которых цензура не усмотрит угрозы безопасности.

Ответные послания приходили и того реже – в лучшем случае раз в месяц, а то и раз в два месяца. Армия считала, что для поддержания боевого духа куда лучше, чтобы бойцы не отвлекались на мысли о доме и близких. Это размягчает, выводит на эмоции, а эмоции – плохой помощник в бою. Солдаты, сержанты и офицеры – правда, только между собой и только с доверенными собеседниками – на чём свет стоит кляли такую систему и придумавших её командиров. Однако поделать с ней ничего не могли.

В итоге Гилфрид, не получавший вестей из дома в течение всего полугодового перелёта и ещё за месяц до него, а сам отправивший последнее послание прямо из космопорта Мимира перед отбытием, понятия не имел, что происходит у его родных. Вернувшаяся группа вместе добралась до Юниона, уладила все административные формальности в Каструм Фидес – и здесь, у главных ворот Академии, наконец, распалась.

Кто-то отправился в ближайший бар, чтобы как следует отметить завершение своей эпопеи. Другие, бывшие уроженцами столицы, разошлись по домам. Третьи – их оказалось большинство – устремились обратно на станцию пневмодороги, и первыми же подходящими рейсами разъехались, торопясь попасть к своим. Арно, взяв с друга обещание навестить его в Нуво-Памплоне, укатил, а спустя пять минут сел в капсулу и О'Тул.

Ему почему-то казалось, что за время отсутствия Нью-Корк должен сильно измениться, однако поселение осталось практически прежним. Разве что хозяева некоторых домов перекрасили стены и крыши, да деревья и кустарники разрослись чуть гуще. Всё так же безмятежно поблёскивало озеро в центре, всё так же устремлялся к небу скальный обломок Метки Основателей со скульптурой. Только металлический шар на «земной» половине местами пошёл пятнами ржавчины, словно Марс начал обратно отвоёвывать у людей почву для своих пустынь. Гилфрид вдруг ощутил странную робость и, решив переждать, устроился на одной из трёх пустующих скамеек.

Кустарники скрывали его от любопытных глаз, а ирландец прислушивался к себе, пытаясь уловить что-то, чего не мог бы в точности передать словами. Некое ощущение перехода обратно от войны к мирной жизни. Пытался – и не мог. Нью-Корк был сонным и маленьким, его жители – озабоченными своими простыми проблемами и повседневными делами. Для этих людей Альфа Центавра являлась всего лишь словами, чем-то отдалённым и эфемерным, почти нереальным. Только в тех семьях, которых непосредственно коснулась война, сочетание «Альфа Центавра» означало зловещее предупреждение. Предупреждение о том, что, открыв однажды дверь незнакомцу в военной форме, можно получить в руки конверт с важного вида печатью и сложенный государственный флаг. Последние почести и последняя память о сыне или дочери.

Наконец, О'Тул поднялся со скамейки и зашагал к своему дому. Кое-кто из встречных прохожих провожал его любопытными взглядами, но ни один не рискнул окликнуть. Гилфрид поднялся на крыльцо, толкнул дверь – она оказалась незапертой – и тихонько вошёл внутрь. Слева, из гостиной доносились звуки, в которых ирландец с удивлением узнал собственный голос: кто-то просматривал его последнее видеописьмо.

– Видите, он это отправлял уже из космопорта. А рейс прилетел сегодня. Значит, к вечеру будет дома.

Голос, мягко и успокаивающе произносивший эти слова, заставил О'Тула вздрогнуть.

– А рейс прилетел? Может, позвонить в космопорт, уточнить? – обеспокоено спросила мать.

– Я уже проверял, космолёт сел несколько часов назад, – ворчливо отозвался отец. Нервничая, он всегда начинал ворчать.

– Не волнуйтесь так! Я уверена, всё в порядке. Наверняка какие-то формальности. Это ведь армия. Подумайте, как замечательно, что он успел отправить письмо до вылета! А помните, как долго пришлось ждать предыдущее? В армии всё строго. Вот отчитается, где положено, и сразу приедет. Всё будет хорошо!

О'Тул судорожно сглотнул и на плохо слушающихся ногах сделал несколько шагов, остановившись в широком проёме арки между коридором и гостиной. Отец сидел в любимом кресле у окна, рассеянно барабаня пальцами по подлокотникам и невидящим задумчивым взглядом уставившись на экран, где застыло изображение самого Гилфрида с кусочком зала ожидания на Мимире позади. Мать сидела на диване, а рядом, приобняв её и поглаживая по спине, сидела Эмили.

Она первая и обернулась, а, увидев парня, вскочила с дивана, смущённая и растерянная. Мать, оглянувшись, радостно вскрикнула при виде сына, отец поднялся из кресла.

– Я пойду, – быстро сказал девушка, обходя диван, но женщина успела ухватить её за руку и посмотрела на Гилфрида.

– Эмили каждый день приходит к нам. С тех пор, как вернулась с Земли. Мы вместе по сто раз пересмотрели все твои письма. Может… может…

– Может, вам стоит, наконец, объясниться? – отец говорил непривычно тихо, даже неуверенно. И вдруг добавил:

– Она была на твоей присяге.

Девушка покраснела и укоризненно посмотрела на мужчину. Тот упрямо нахмурился и обратился к сыну:

– Мы понятия не имели, что она всё-таки поехала. Но она отложила перелёт на месяц, чтобы увидеть тебя.

Вспоминая Эмили, ирландец убеждал себя, что та давным-давно вышла замуж, что у неё муж и дети. Что, скорее всего, она живёт на Земле, имеет солидную профессию и думать забыла про свою школьную любовь. Теперь же выходило, что он не ошибся, и действительно видел девушку на присяге. Приехавшую тайком, бродившую в одиночестве по Каструму. Как тень следовавшую за Гилфридом и его семьёй, не решаясь показаться и не имея сил уйти.

О'Тул быстро взглянул на левую руку девушки: никакого обручального кольца не было и в помине. Армейский баул тяжело плюхнулся на пол, Гилфрид шагнул к Эмили и, взяв её руки в свои, легонько коснулся губами запястий.

– Прости меня. Прости за всю мою глупость.

Нежные пальцы в его загрубелых ладонях мелко дрожали. О'Тул нерешительно поднял повинно склонённую голову и увидел стоящие в