Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

— Давай за здоровье Британской империи, — сказал он, поднимая бокал. — Пусть она живёт долго… и пусть ей иногда бывает очень тяжело.

Ланге молча чокнулся и выпил.

Геринг поставил пустой бокал и тут же потянулся за следующей бутылкой — бурбоном «Old Grand-Dad».

— А теперь вот это. Американская штука. Нравится мне их упрямство делать всё по-своему.

Он налил обоим. Бурбон пах ванилью, жжёным дубом и чем-то сладковато-горьким одновременно.

Они выпили.

Геринг закурил новую сигару, предварительно обрезав её серебряным ножичком. Щёлкнул зажигалкой. Дым поплыл к потолку медленными тяжёлыми кольцами.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что вся мировая политика — это один большой бар. И все мы сидим за стойкой. Кто-то заказывает коньяк, кто-то виски, кто-то пиво. А кто-то пытается пить воду и делает вид, что ему это нравится. Но рано или поздно всем приходится выпить то, что нальют.

Ланге слегка улыбнулся — впервые за вечер.

— Возможно, господин рейхсканцлер. Только вот бармен очень любит менять цены посреди вечера, особенно когда клиент уже изрядно пьян.

Геринг расхохотался. Смех был громким, раскатистым, но быстро перешёл в кашель. Он отхлебнул бурбона, чтобы прогнать першение.

— Именно! Именно! И никогда не знаешь, сколько он запросит за следующий стакан.

Они помолчали. В камине тихо потрескивали дрова.

Геринг вдруг нажал большую бронзовую кнопку звонка на краю стола.

Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

— Принесите закусок. Много. Всё, что есть. Колбасы жареные, сосиски, ветчину, копчёную грудинку, сыр — самый лучший, который найдёте. Хлеб ржаной, чёрный, белый — всё равно. Солёные огурцы, капусту квашеную, горчицу баварскую. И ещё пива — «Патценштайнер», холодное, не меньше шести больших кружек. Быстро.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел так же быстро, как и появился.

Геринг повернулся к Ланге.

— Останешься. Будем пить и разговаривать. Давно я ни с кем по-человечески не говорил. Всё приказы, доклады, цифры, карты… А мне иногда просто нужно посидеть, выпить и поговорить о том, как устроен этот проклятый мир.

Ланге кивнул, без лишних слов.

— Как прикажете, господин рейхсканцлер.

Геринг снова налил бурбона. На этот раз порции были уже совсем щедрыми.

— А теперь расскажи мне… что говорят в кулуарах Абвера о японцах? Только честно. Без этой вашей обычной осторожной канцелярщины.

Ланге отпил, поставил бокал.

— Говорят, что они готовятся к чему-то. И что они совершенно не собираются согласовывать свои планы с нами. Дружественные отношения — да. Но союзники, которые делятся замыслами? Нет. Они считают, что мы им нужны ровно настолько, насколько они нужны нам. Не больше. А сейчас заинтересованности друг в друге у нас нет.

Геринг фыркнул.

— Вот именно. Они нам не нужны.

Они выпили ещё.

Вскоре слуга вернулся с двумя большими подносами. На них громоздились тарелки: жирные жареные колбаски, покрытые коричневой корочкой, горы тонко нарезанной копчёной грудинки, пирамиды сыра, миски с квашеной капустой, огурцы размером почти с ладонь, несколько сортов горчицы в маленьких фарфоровых горшочках. Запотевшие литровые кружки пива стояли отдельным рядом.

Геринг жестом показал поставить всё на приставной столик у камина.

— Оставь. И закрой дверь. Меня нет. Ни для кого.

Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу и отправил в рот. Прожевал с явным удовольствием.

— Ешь, Ланге. А то я один тут как свинья на ярмарке.

Полковник взял кусок хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

— Видишь? Уже лучше. Ещё немного — и ты перестанешь быть похожим на человека, который пришёл сообщить о казни.

Ланге слабо улыбнулся в ответ.

Они ели и пили. Разговор протекал медленно, без спешки. О японцах, об американцах, о том, сколько ещё Франция сможет делать вид, что у неё есть армия, о том, как быстро меняются настроения в Лондоне, когда начинают приходить гробы из далёких колоний.

Геринг то и дело подливал — то бурбон, то виски, то возвращался к коньяку. Ланге пил. Не так много, как хозяин кабинета, но достаточно, чтобы поддерживать компанию.

За окнами уже совсем стемнело. Геринг откинулся в кресле, держа в руке новую сигару.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что мы все играем в одну большую игру. И никто из нас до конца не понимает правил. Но правила то всё равно есть. И кто-то их знает лучше других.

Ланге посмотрел на рейхсканцлера долгим взглядом.

— Возможно. Только вот тот, кто думает, что знает правила лучше всех… чаще всего первым и проигрывает.

Геринг расхохотался снова — громко, от души.

— Вот за это я тебя и держу, полковник. За то, что ты иногда говоришь вещи, за которые других давно бы уже…

Он не закончил фразу. Просто махнул рукой и налил ещё бурбона.

Они чокнулись. Старый камин потрескивал. Сигара медленно догорала.

А за окнами февраль 1938 года шёл своим чередом.

Глава 17

7 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Ночь выдалась холодной для этих широт. Ветер с плато приносил сухую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на всём, куда долетала. Марко сидел в старом «Фиате» с потушенными фарами, припаркованном в узком проезде между двумя глухими заборами, в сорока метрах от дома Фатимы бинт Саид. Машина стояла носом к улице.

Уже больше двух недель он приходил сюда почти каждую ночь. Иногда менял позицию — то выбирал переулок слева, то останавливался недалеко от старого эвкалипта на противоположной стороне. Иногда сидел в другом автомобиле. За эти три недели ночные посетители появлялись только дважды: велосипедист в капюшоне и пожилой мужчина с палкой, который ушёл через двадцать минут. Ни машины, ни лошадей, ни носильщиков. В доме была только тишина и редкий свет керосиновой лампы за занавеской.

Марко уже почти убедил себя, что ошибся в первоначальной оценке. Может, Ахмед действительно переключился на торговлю попонами и кожей. Может, верхушка решила заморозить всю операцию после провала на дороге к Ауасе. Может, разведка просто зря тратит время.

А потом, в двадцать три сорок семь, послышался звук мотора.

Сначала далёкий, приглушённый, потом — ближе. Марко медленно опустил стекло на два пальца. Звук шёл с юго-запада, со стороны, где кончались каменные дома и начинались глинобитные постройки. Машина двигалась