Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

что в «Мицукоси» теперь продают настоящие французские духи — по карточкам, конечно, и по очень высокой цене; о том, как изменились цены на газетную бумагу за январь — поднялись ещё на семь процентов.

Потом Фумио аккуратно поставил чашечку на стол и посмотрел на Кэндзи прямо, без улыбки.

— У меня к вам разговор, Ямада-сан. Не совсем обычный.

Кэндзи кивнул, показывая, что слушает.

— Мой младший брат, Ёсио… Вы, наверное, помните, он работает в Министерстве печати и информации. Не на самом верху, конечно. Начальник сектора контроля периодики третьего отдела. Довольно средняя должность. Но в последнее время он стал получать документы, которые раньше проходили мимо него.

Фумио замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. Кэндзи тоже молчал — не торопил.

— В конце января, — продолжил Фумио чуть тише, — всем начальникам секторов разослали циркуляр. Неофициальный, но очень жёсткий. В нём сказано, что с февраля месяца статьи, касающиеся внутренней и внешней политики, должны быть выдержаны исключительно в духе поддержки текущего курса правительства. Без намёков, без оговорок, без «с другой стороны». Особо подчёркнуто: премьер-министр должен упоминаться только в положительном ключе. Положительные эпитеты приветствуются. Критика — даже самая мягкая и завуалированная — считается недопустимой.

Кэндзи медленно повернул чашечку в руках. Фарфор был тёплым.

— И что будет, если газета не сможет… выдержать этот дух поддержки?

Фумио вздохнул, почти беззвучно.

— Сначала будет просто предупреждение. Потом — ограничение тиража. Потом уже изъятие лицензии на три месяца. А если после этого не последует исправления, то закрытие. Полное. С формулировкой «за систематическое искажение государственной линии».

В соседней кабинке кто-то громко рассмеялся — видимо, компания из трёх человек отмечала повышение или удачную сделку. Смех быстро стих.

— Ёсио сказал мне это неофициально, — продолжил Фумио. — Попросил передать тем, кому я доверяю. Он… он очень боится. Говорит, что в министерстве уже составляют списки. Те, кого будут «убеждать» первыми.

Кэндзи отпил ещё немного сакэ. Вкус показался чуть более горьковатым.

— А как именно «убеждать»? — спросил он спокойно.

— По-разному. Кому-то предложат перейти на другую работу — в пресс-службу какого-нибудь министерства, с хорошим жалованьем. Кому-то напомнят о старых долгах. Кому-то покажут фотографии жены с детьми на прогулке. Ничего такого, что можно отнести в суд. Просто напоминание, что государство знает, где живут близкие.

Официантка — молодая девушка в тёмно-синем кимоно — вошла без стука, поставила на стол поднос: горячее тофу в маленьком глиняном горшочке, политое соевым соусом и посыпанное зелёным луком, и тарелку с тонко нарезанным фугу-сашими. Рыба была нарезана так искусно, что каждый лепесток просвечивался. Кэндзи подумал, что в «Кагэцу» явно работает хороший мастер.

Они подождали, пока девушка выйдет.

— Вашей газете, «Асахи», наверное, ещё ничего не говорили, — сказал Фумио. — Вы слишком крупные. С вами будут действовать осторожнее. Сначала через посредников. Потом, если не поможет, — через финансовые рычаги.

— А ваша газета? — спросил Кэндзи.

Фумио слабо улыбнулся.

— Мы уже получили первое письмо. Пока вежливое. Просят «усилить патриотическое воспитание читателей» и «более активно освещать достижения национальной политики». Подпись — помощник начальника департамента. Но все понимают, от кого это идёт.

Кэндзи взял палочками кусочек тофу.

— И что вы собираетесь делать?

Фумио долго молчал. Потом ответил тихо, почти шёпотом:

— То же, что и все. Писать то, что можно. Не писать то, что нельзя. А если совсем прижмёт… — он пожал плечами, — останется только похвалить премьера за мудрое руководство и промышленный подъём. Иначе через два месяца мы будем продавать помещение.

За окном дождь усилился. Капли стали крупнее. На улице появился велосипедист в длинном плаще, звонко проехал по лужам и скрылся за углом.

— Знаете, Ямада-сан, — вдруг сказал Фумио, — я иногда думаю: а ведь мы сами всё это строили. Годами. Статья за статьёй, заметка за заметкой. Сначала осторожно, потом это стало привычным. «Великая миссия», «священная война», «обновление Азии». Мы приучали читателей к этим словам. А теперь сами за это расплачиваемся.

Кэндзи ничего не ответил. Он ел медленно, стараясь чувствовать вкус каждого кусочка. Фугу было нарезано идеально — почти прозрачные лепестки таяли на языке, оставляя лишь лёгкое покалывание на кончиках губ.

— Вы ведь тоже… — начал Фумио и замолчал, словно испугался собственных слов.

— Я тоже пишу, — спокойно закончил за него Кэндзи. — Иногда мне удаётся сказать чуть больше, чем можно. Иногда — чуть меньше. Пока получается держаться посередине.

— А если не получится?

Кэндзи посмотрел на Фумио.

— Тогда придётся выбирать. Или писать только то, что разрешено. Или не писать вообще.

Фумио опустил взгляд на стол. Пальцы его лежали на краю чашечки, но не поднимали её.

— Я боюсь, — сказал он тихо. — Не за тираж. Не за газету. За Ёсио. Он хороший человек. Слишком хороший для той работы, которую ему дали. И я боюсь, что однажды он придёт домой и скажет: «Сегодня я подписал ещё один список».

В кабинке стало совсем тихо.

Кэндзи разлил остатки сакэ по чашечкам. Бутылка была почти пустой.

— Спасибо, что рассказали, Китамура-сан, — сказал он. — Я услышал. И запомню.

Фумио кивнул. На лице его было облегчение — небольшое, но заметное.

Они допили сакэ молча. Потом заказали ещё одну маленькую бутылку — уже холодную, чтобы закончить вечер по-другому. К холодному сакэ принесли сушёные кальмары и маленькую миску солёных бобов эдамамэ.

Разговор перешёл на нейтральные темы. Когда часы показали без четверти одиннадцать, они расплатились. Кэндзи хотел заплатить за двоих, но Фумио настоял, чтобы счёт разделили поровну.

На улице дождь уже почти прекратился. Они пожали друг другу руки у выхода из переулка.

— Берегите себя, Ямада-сан, — сказал Фумио.

— И вы себя берегите.

Фумио повернул направо, к станции Синбаси. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом пошёл в противоположную сторону — к набережной.

Кэндзи сунул руки в карманы пальто и пошёл вдоль реки. В воде отражались огни, дрожали, ломались, собирались снова. Он не оглядывался. Знал, что сегодня за ним никто не идёт.

Но ощущение, что за ним всё равно наблюдают — уже не человек, а нечто гораздо большее и безликое, — это ощущение никуда не делось.

И, похоже, теперь не исчезнет никогда.

* * *

4 февраля 1938 года.

В редакции «Асахи» к семи часам вечера, помимо Кэндзи, оставалось всего трое сотрудников. Двое наборщиков заканчивали