Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

class="p1">Они поужинали. Дети рассказывали про день, про соседскую кошку, про то, как Мариям уронила миску с водой. Абдул Хаким слушал, кивал, иногда улыбался. Но мысли его были далеко — в узких проходах Дхарави, у старых колодцев, в промасленных свёртках, которые сейчас лежали под половицами, в кучах мусора, в дуплах деревьев.

Ночью он не спал.

Лежал на спине, слушал шум моря и думал о том, что первая партия уже здесь. Что через несколько суток оружие начнёт расходиться по городу маленькими ручейками. Что кто-то в панаме и светлом костюме всё ещё ходит по улицам и записывает в блокнот номера рикш, имена, время.

Он думал о том, что обратного пути уже нет.

И что теперь главное — не ошибиться ни разу.

* * *

2 февраля 1938 года. Дели.

Над Ямуной висел тонкий слой тумана, через который едва пробивались первые лучи солнца. В переулке за мечетью Фатехпури-Сикри, в той части Старого Дели, где дома стоят так близко, что с одного балкона можно протянуть руку и коснуться противоположной стены, двое мужчин сидели на низкой чарпое, поставленной прямо на пороге.

Дом принадлежал старшему из них — Рамешвару Прасаду Шарме. Одноэтажное строение из потемневшего кирпича, с плоской крышей и узким двориком, в котором росло всего одно дерево — старый ним, чьи ветви уже давно переросли границы участка и нависали над соседними дворами. Дверь была открыта настежь, изнутри тянуло запахом только что сваренного чая и вчерашнего ужина — дала и роти, которые жена Рамешвара оставила накрытыми медной тарелкой.

Второй мужчина, моложе лет на пятнадцать, приходился Рамешвару дальним родственником по линии жены. Звали его Динеш Чандра Мехта. Он приехал из Лахора три дня назад и должен был уехать послезавтра. Оба были одеты просто: Рамешвар — в кремовую курту и белый дхоти, Динеш — в тёмно-серый шерстяной свитер поверх рубашки и брюки европейского покроя, но сильно поношенные на коленях.

На чарпое между ними стояла жестяная подставка с двумя стаканами чая. Пар поднимался медленно. Рядом лежала тарелка с парой остывших парат и маленькая миска с маринованным манго. Ни тот, ни другой не притрагивались к еде уже полчаса.

— Весной, — произнёс Рамешвар, глядя куда-то в сторону, на противоположную стену переулка, где мальчишка лет десяти пытался забраться на водосточную трубу, — именно весной. Не летом, не осенью. Весной всё начнётся по-настоящему.

Динеш медленно повертел стакан в ладонях. Стекло было толстым, неровным, с пузырьками внутри.

— Ты говоришь так, будто уже видел календарь, в котором отмечена дата. А я пока вижу только то же самое, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Много слов. Много собраний. Много резолюций. И очень мало патронов.

Рамешвар повернул голову.

— Патроны — это последнее, что приходит. Сначала должна появиться готовность. Готовность людей. А она уже есть. Ты был в Лахоре в декабре?

— Был.

— И что ты видел на улицах?

Динеш пожал плечами.

— Студентов. Много студентов. Несколько сотен на митинге у университета. Полиция стояла в стороне, не вмешивалась. Это ново. Раньше они разгоняли уже после первой сотни человек.

— Вот именно, — Рамешвар слегка наклонился вперёд. — Не вмешивались. Потому что боятся. Не нас, конечно. И не кучки студентов с плакатами. Они боятся, что если ударят слишком сильно, то получат ответ не только здесь, но и в Калькутте, и в Бомбее, и в Мадрасе одновременно. Они чувствуют, что почва под ними уже не такая твёрдая.

Динеш поставил стакан на край чарпои. Чай внутри покачнулся, но не пролился.

— Почва — это красивое слово. А я вижу другое. Вижу, сколько у них солдат. Вижу, сколько пулемётов на крышах форта. Вижу, как они строят новые казармы в Равалпинди и в Мератхе. Вижу, как каждый месяц приходят новые пароходы с винтовками и снарядами. Вижу, сколько у них денег — больше, чем у всех наших вместе взятых. И я вижу, что у нас до сих пор нет ничего, кроме желания.

Рамешвар улыбнулся.

— Деньги — это тоже последнее. Сначала приходит воля. Потом организация. Потом оружие. Потом деньги. Порядок именно такой. А не наоборот.

— А если воля есть, а оружия нет?

— Тогда воля найдёт оружие. Или сделает его. Или заставит кого-то другого отдать его нам.

Динеш посмотрел на него внимательно.

— Ты говоришь о коммунистах?

— Не только.

— Об американцах?

Рамешвар ничего не ответил. Просто взял свой стакан и сделал глоток. Чай уже почти остыл.

По переулку прошла женщина с корзиной на голове. В корзине лежали свежие листья бетеля. Она шла босиком, ступала мягко, почти бесшумно. За ней, в нескольких шагах, бежал мальчик лет шести с обручем из старой велосипедной шины. Обруч стучал по камням.

— Ты помнишь тридцатый год? — спросил Рамешвар, когда женщина скрылась за поворотом.

— Конечно.

— Тогда тоже говорили: британцы слишком сильны. Тогда тоже говорили: надо ждать. Тогда тоже говорили: рано. А в итоге что? Соляной поход. Сотни тысяч людей вышли к морю. И британцы ничего не смогли сделать. Потому что нельзя посадить в тюрьму весь народ.

— Но после этого они всё равно остались, — заметил Динеш.

— Остались. Но чувствуют себя уже не так уверенно. Каждый год уверенности становится меньше. Каждый год они понимают, что держаться становится тяжелее. А когда человеку тяжело держаться, он начинает делать ошибки. И мы будем рядом, когда эти ошибки случатся.

Динеш наклонился, подобрал с земли маленький камешек и стал катать его между пальцами.

— А если ошибок не будет? Если они решат просто затянуть гайки ещё сильнее? Ввести новые законы. Увеличить гарнизоны. Запретить собрания больше десяти человек. Расстрелять первых же, кто выйдет на улицу с лозунгами.

Рамешвар откинулся назад, опёрся спиной о косяк двери.

— Тогда мы сделаем то, что делали всегда, когда нас загоняли в угол. Уйдём в подполье. Станем невидимыми. Будем работать по ночам. Будем учить молодых. Будем собирать по крохам. Будем ждать момента. Потому что время теперь на нашей стороне. Не на их.

— Время? — Динеш поднял брови. — Время работает на тех, у кого есть армия, флот и телеграфные линии.

— Нет, — Рамешвар покачал головой. — Время работает на тех, у кого есть будущее. У них будущего нет. У них есть только прошлое. Великая империя, которой они очень гордятся. Но империя уже не может расти. Она может