Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

Шер-Али кивнул.

Дауд-хан продолжил:

— Я напишу письмо сегодня ночью. Отправим с утренним караваном.

Шер-Али встал.

— Я поеду в Пешавар послезавтра. Посмотрю, что говорят англичане. Если начнут шевелиться — сразу дам знать.

— Будь осторожен, — сказал Дауд-хан. — Абдулла не глуп. Если почувствует, что за ним смотрят… может поменять планы.

Шер-Али коротко усмехнулся.

— Пусть меняет. Главное, чтобы начал двигаться. А когда начнёт — мы уже будем рядом.

Он повернулся и вышел.

Дауд-хан остался один. Долго сидел в темноте, глядя на огонёк масляной лампы. Потом встал, принёс бумагу, чернила и начал писать. Перо скрипело по шершавой бумаге.

За окном начинался ветер. Он гнал по двору сухие листья и мелкий мусор. Где-то вдалеке лаяла собака. Джелалабад готовился ко сну.

* * *

31 января 1938 года. Пешавар.

Рам Лал вошёл в кабинет. В руках у него был небольшой конверт из плотной чуть желтоватой бумаги — без марки и без адреса. Только имя, написанное знакомым почерком — крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял письмо, не поднимаясь из-за стола. Разорвал край одним движением. Внутри лежал единственный листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, виноград созрел. Надо забрать прямо сейчас, пока не переспел и не стал кислым. Ждём тебя сегодня до заката. Твой племянник».

Он прочитал текст дважды. Потом медленно разорвал бумагу на узкие полоски, а полоски — на ещё более мелкие клочки. Клочки собрал в ладонь, подошёл к медной жаровне в углу кабинета, где тлели угли, и высыпал их туда. Через несколько секунд от письма не осталось ничего, кроме лёгкого серого пепла.

— Рам Лал, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь, — я уйду часа на три. Может, на четыре. Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию орехов в Джамруд.

Слуга молча кивнул и вышел.

Абдур Рахим переоделся. Он надел тёмно-синий шерстяной костюм английского покроя, но без лишних деталей: ни часов на цепочке, ни запонок, ни платка в нагрудном кармане. Простые чёрные туфли, слегка потёртые, но из хорошей кожи. Пальто цвета мокрого асфальта. Ничего, что привлекало бы внимание, но и ничего, что заставило бы слуг в богатом квартале опускать глаза.

Он вышел, прошёл два квартала пешком, потом взял тонгу. Кучер, пожилой афганец с седой бородой, даже не спросил, куда ехать — просто кивнул, когда Абдур Рахим назвал название улицы: Кучери-роуд, дальше, за поворотом на Адам Джехан.

Путь занял почти сорок минут. Сначала они ехали по Кисса-Хвани, потом свернули на Форт-роуд, миновали здание суда, потом полицейский участок, потом длинный ряд магазинов, торгующих английскими тканями и граммофонными пластинками. Дальше начиналась другая часть города — та, где дома стояли за высокими стенами, где ворота были из кованого железа, а над ними часто висели таблички с именами владельцев на английском и урду.

Тонга остановилась у третьего поворота после большого дома с колоннами. Абдур Рахим расплатился, добавил четыре анны сверху и пошёл пешком. Улица здесь была шире, чем в центре, и чище. Вместо глины и утоптанного навоза был утрамбованный щебень, местами даже залитый тонким слоем бетона. По бокам тянулись стены высотой в два человеческих роста, сверху — осколки стекла, вделанные в цемент.

Он дошёл до нужного дома с широкими воротами из тёмного дерева, обитыми медными полосами. Справа от ворот стояла маленькая будка для стражника. Вышли двое — оба в одинаковых серых куртах, с широкими поясами, на поясах ножны. Один молча указал на руки ладонями вверх.

Абдур Рахим спокойно расстегнул пальто, потом пиджак. Его обыскали тщательно, без спешки и без грубости: ладони скользили по бокам, под мышками, вдоль швов брюк, проверили внутренние карманы, даже ощупали подкладку. Всё делалось молча. Закончив, первый стражник кивнул второму. Тот постучал в маленькую калитку рядом с главными воротами.

Калитка открылась. Абдур Рахим вошёл.

Двор был вымощен светлым камнем. Посередине стоял фонтан в виде восьмиугольной чаши, вода текла тонкой струёй из бронзового кувшина, который держала каменная девочка. По периметру стояли кадки с апельсиновыми деревьями — их листья блестели от недавнего полива. Всё это выглядело так, будто кто-то перенёс сюда кусочек Лахора или Дели и тщательно за ним ухаживал.

Хозяин ждал не в главном зале, а в небольшой комнате в глубине дома — там, куда почти никогда не заходили посторонние. Комната была квадратной, стены обиты тёмно-вишнёвым деревом, на полу лежал толстый ковёр из Кашмира, на котором почти не было узора — только глубокий бордовый цвет. Посередине стоял низкий столик из чёрного дерева. На столе не было ничего, кроме медного подноса с двумя стаканами воды.

Человек, поднявшийся навстречу, был выше среднего роста, широк в плечах, но уже начал полнеть. Лет пятьдесят пять, может чуть больше. Густые седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, борода короткая, подстрижена квадратом. На нём был простой белый курта-пижама, но ткань — настолько тонкая и дорогая, что даже при тусклом свете лампы она отливала молочным блеском.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб, — сказал пенджабец. Голос у него был низкий.

— Ва алейкум ассалам, Чоудхри-сахиб.

Они обменялись лёгким рукопожатием.

Чоудхри Сардар Хан указал на подушки у стола. Оба сели на пол — не на колени, а по-восточному, поджав одну ногу. Несколько секунд молчали. Это молчание было частью ритуала.

Потом Чоудхри хлопнул в ладоши два раза. Вошёл слуга — молодой парень в белом, с опущенными глазами. Поставил на стол большой полотняный мешок, похожий на те, в которых обычно носят зерно, только этот был чище и завязан тонкой бечёвкой. Сверху на мешке лежали три куска старой мешковины, грязной, с пятнами.

— Здесь всё, — сказал Чоудхри Сардар Хан, когда слуга вышел. — Как договаривались. Двадцать одна тысяча. Всё новенькое, мелкими купюрами, без последовательных номеров. Можешь не считать сейчас — времени нет. Но если захочешь проверить позже, никто не обидится.

Абдур Рахим кивнул.

— Какой путь выбираешь? — спросил пенджабец.

— Через старый базар, потом по Чарсадда-роуд до поворота на Джамруд, потом маленькими улочками до моего квартала. Там, где все думают, что я ездил смотреть орехи.

Чоудхри Сардар Хан чуть улыбнулся уголками губ.

— Хороший путь. Много глаз, но все глаза смотрят в разные стороны. Никто не станет долго разглядывать человека, который едет с мешком зерна или муки.

Абдур Рахим коснулся мешка пальцами.

— А если вдруг кто-то остановит?

— Тогда скажешь, что везёшь пшеницу для своего племянника в Шабкадаре. Мешок тяжёлый, но не настолько, чтобы