Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев

Вместе со мной в Павильон Весенней Луны отправили несколько сундуков и шкатулок — с «приданным», с моим имуществом. Откуда у меня столько имущества, когда еще вчера все мои активы помещались в один наплечный мешок? Самым ценным там была дешевенькая шкатулочка для «драгоценностей», которая стоила дороже всего ее содержимого — нескольких писем, красивых камушков и раковины с нежно-розовым перламутром внутри. И конечно гребня что Аяко достался от матери. Ах, да — несколько серебряных монет и посланий, которые надлежало бы вернуть в прачечную, раз уж меня не казнили в тот раз.

Но как мне объяснила Ичи, так как я перехожу из Павильона Хризантем в Павильон Весенней Луны, то отправить меня без ничего — это в грязь лицом ударить. Так что Матушка велела собрать для меня минимальный набор имущества, подобающий фрейлине. В свою очередь Ичи подсуетилась и собрала для меня… что-то. Пока даже не знаю что.

Так меня собрали и выставили за дверь. Снаружи Ичи и Ни преобразились и изобразили почтение на лицах, склонились в поклоне. В ответ я поклонилась им и всему Павильону Хризантемы. Никогда не любила прощаться, но тут вроде и не прощаемся. Вон он, Павильон Весенней Луны — напротив через улицу, двадцать шагов пройти и на месте будем. И я двинулась в путь… опять-таки по-хорошему оказывается и ходить я тут не должна, в паланкине надо такую важную особу таскать, но Фудзино посчитала что и так сойдет. Потому я пошла пешочком, своими ножками, а вслед за мной двинулись и несколько носильщиков с моим добром. Впереди семенила Ичи, как будто показывая дорогу, сбоку — Ни, придерживая зонтик от якобы палящего солнца, позади — сундуки с добром и несколько загорелых и худощавых мужчин в серых, холщовых одеяниях и с повязками на головах. На повязках красовался цветок хризантемы, гласящий что они — слуги Императорского Дворца.

И так, небольшой экспедицией мы прошли эти пару десятков шагов и Ичи постучала в молоточек у двери и согласно этикета назвала свое имя и имя своей госпожи и по какому делу она пришла.

Носильщики опустили сундуки на каменные плиты и переминались с ноги на ногу. Ни перехватила зонтик в другую руку. Ичи стояла как стояла, ровно, чуть склонив голову — будто и не было никакой паузы, будто так и положено. Лицо у Ичи было такое, что я бы и сама поверила, что ничего особенного не происходит, если бы не знала её привычку держать спину чуть-чуть прямее, чем нужно, ровно в те моменты, когда внутри у неё всё кипит. От нашего Павильона до этого — двадцать шагов, а собирались мы загодя, всей улице видно и слышно было, вон даже парочка зевак собралась. А эти…

Если бы не прямой и ясный сигнал от Соно-химэ что она желает меня своей фрейлиной сделать, я бы решила, что нас тут видеть не хотят.

Наконец за панелью зашуршало, потом раздался дробный топоток — кто-то бежал, спотыкаясь о собственный подол, потом шёпотом ругался, потом снова бежал, — и дверь поехала вбок. Не плавно и бесшумно, как полагается по-хорошему, а с тем характерным толчком, когда панель сначала пытаются дёрнуть, потом вспоминают, что её надо приподнять, и тогда уже отодвигают.

На пороге стояли двое, из тех, что я уже видела позапрошлой ночью.

Одна — повыше, узкая в плечах, с длинным лицом и длинными же, как у лошадки, ресницами. Это, надо думать, Сора. Вторая — пониже и покруглее, румяная, с ямочкой на одной щеке. Идзуми, стало быть. Обе в нарядах, которые сами по себе были бы хороши и приличны, если бы их надели как положено, — но Сора, очевидно, торопясь, перепутала верхний слой с нижним и теперь рукав одного выглядывал из-под рукава другого совсем не той полосой, какой нужно было бы по сезону. А у Идзуми вместо обиэ — пояса — был кое-как затянут шнур, и узел съехал набок.

В волосах у Соры, чуть наискосок, держа на месте небрежно собранную прядь, сидела заколка. Не девичья. Серебро с эмалью, с маленькой подвеской на цепочке — каплей зелёного нефрита. Не по статусу такие вот вещи простым служанкам носить, даже если эти конкретные служанки из благородного рода. Носить такие вещи можно только если подарок от того, кто выше статусом, а на заколке этой — изображена Луна и цветы сакуры. Весенняя Луна. Значит подарок. Как я посмотрю, Соно-химэ весьма щедра на подарки… я бы этим двоим поджопников вместо заколки надавала, одеты кое-как, гостей встречать с опозданием вышли, говорят как будто каша во рту — мямлят. За версту видно, что нерадивые, вот по кому бамбуковые палки плачут.

— Это… это вы! — спешно кланяется одна из небрежно одетых девиц. — А мы вас ждали…

— Передайте вашей Госпоже что ее фрейлина явилась. — с легким нажимом на «вашей Госпоже» произнесла Ичи, глядя на этих двоих нейтральным взглядом. Я мысленно усмехнулась, все-таки время, проведенное при дворе и в Павильоне Хризантемы дало свои плоды, и я смотрю на происходящее уже не как сторонний наблюдатель, а скорее, как сержант на вверенное подразделение в котором развели бардак.

— Конечно! Сейчас передадим. Правда, Госпожа Соно скорей всего и не встала еще, она такая соня! — выпаливает одна из служанок. — Полдня может в кровати валяться!

— Кхм. — издает короткий кашель Ичи. Говорить о своей Госпоже вот так, с пренебрежением и свысока… да что с этими девицами не так? Попробовал бы кто-нибудь из свиты Госпожи Кагуя так про нее сказать, во все стороны клочья полетели бы… и я не имею в виду метафорические клочья, я про самые настоящие, за такое выхватить пятьдесят ударов палкой по спине или пяткам — две секунды, они что — бессмертные?

— Так что вы заходите! — дверные панели разъезжаются в стороны. — А я побегу, Соно-химэ разбужу, если она не спит!

Глава 17

Глава 17

Дверь в спальню Принцессы Весенней Луны так и не починили. Как ее позавчера выворотили гвардейцы из Тайра — так и осталась висеть — ошметками рисовой бумаги на бамбуковых планках. В самой спальне царил полумрак, свет проникал через отверстия в крыше Павильона, просвечивала сама бумага