1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Люди стояли вплотную друг к другу, кто-то сидел прямо на досках настила или лежал на узлах. Дети плакали на разные голоса, составляя какофонию, которая слышалась уже издали, когда мы только выходили из леса на открытое пространство.

Рядом со зданием стояли двое военных с петлицами войск НКВД, они смотрели на толпу устало, с видом людей, которые уже давно перестали верить в то, что здесь можно навести порядок.

Я остановился у края перрона и оглянулся на своих.

Наши сорок пять человек вышли из леса растянутой цепочкой. Впереди шли те, кто покрепче, в середине матери с детьми, замыкали строй Захарыч с Петькой Зуевым, которые несли носилки, на которых лежал Степаныч.

За трое суток перехода люди осунулись, одежда была мятой и кое-где порванной.

Наташка спала у матери на руках, даже толчея и шум не разбудили девчонку, выбилась малая из сил. Екатерина несла дочь и смотрела на станцию с выражением человека, который добрался до цели и теперь не знает, что с этим делать.

— Куда Степаныча? — подошла Анна Ильинична с привычной деловой быстротой.

— Там должна быть медицинская служба, — произнёс я, оглядываясь, — О, точно, вон, видите красный крест?

Медицинский пункт обнаружился у торца здания и представлял собой небольшую будку с наспех прибитым куском красной ткани вместо нормального знака. Снаружи стояло несколько санитарных носилок, у двери дежурил усатый мужик в халате поверх гимнастёрки.

— Туда, — произнёс я уверенно.

Анна Ильинична уже шагала в ту сторону, не дожидаясь команды. Петька и Захарыч понесли носилки следом.

Я пошёл с ними.

Медик в будке оказался молодым врачом с измученным лицом и красными от бессонницы глазами. Он поглядел на Степаныча, быстро наклонился, откинул повязку, осмотрел рану.

— Кто делал? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — ответила Анна Ильинична.

Мы сразу договорились, что я здесь не причём. Я был не против, что Зотову будут считать той, кто доставал пулю. Не хотелось, чтобы ко мне возникли лишние вопросы.

— В полевых условиях?

— В деревенской избе.

Врач выпрямился и посмотрел на женщину.

— Хорошая работа. Гнойный процесс начался, но пока несильный. Вы вовремя, — мужчина повернулся к санитару, — Грузите его, отправим с ближайшим составом в Ржев, там есть нормальный госпиталь.

Степаныч, который всё это время лежал с закрытыми глазами, вдруг произнёс:

— Я все слышу. Не надо обо мне говорить в третьем лице, я пока ещё живой.

Врач усмехнулся.

— Живой, и это хорошо. В Ржеве вас поставят на ноги.

— А потом?

— Потом посмотрим, сначала выживите.

Председателя укложили на другие носилки, покрытые белой простынёй. Рядом возилась молодая медсестра в косынке с красным крестом. Анна Ильинична стояла рядом, передавала ей что-то из своего саквояжа, говорила тихо, быстро, перечисляя всё, что делала в дороге.

Я присел на корточки рядом со Степанычем.

— Фёдор Степанович.

Он открыл глаза. Взгляд был уже яснее, чем в прошедшие сутки.

— Мишин…

— Вы там держитесь. Не падайте духом. Даст Бог, ещё свидимся.

— Ты что же, не поедешь со всеми?

— Нет, — отрицательно мотнул головой.

— Я почему-то так и подумал, — тихо произнёс он, — Воевать пойдёшь.

Это было не вопросом.

— Да, — ответил я просто.

— Ну и чёрт с тобой, — произнёс он негромко, — Воюй, только не вздумай сдохнуть, Лёшка, слышишь, не вздумай!

— Ну это как получится, — пожал я плечами.

— Мать предупредил?

Я не ответил.

Председатель тяжко вздохнул.

— Предупреди, она должна знать.

Санитары взялись за носилки.

— Удачи, Фёдор Степанович, — произнёс я, выпрямляясь.

— Тебе тоже, Алексей Петрович, — хрипло произнёс председатель.

Носилки тут же понесли в сторону санитарного вагона, а я пошёл обратно к своим, думая о том, что Степаныч назвал меня по отчеству, в первый раз с того дня, как я появился в этом теле.

Наши собрались у дальнего конца перрона, где было немного свободнее.

Матери раздавали последние сухари детям. Марья Столярова руководила этим процессом с привычной хозяйственной твёрдостью. Васька сидел рядом с Колькой, что-то ему рассказывая, тот слушал, прижимая к себе котёнка, который уже перестал пищать и теперь дремал, свернувшись на коленях.

Я выискал в толпе мать и двинулся в её направлении.

Екатерина стояла чуть в стороне, Наташка уже проснулась и сидела у её ног прямо на земле, перебирая гальку.

Лицо у Екатерины выражало спокойствие, которое бывает после долгой и сильной усталости, когда ни на что другое сил уже не остаётся.

Я медленно подошёл.

— Мама…

Женщина подняла голову.

Я смотрел на неё и думал о том, как это сказать. За три с лишним недели, прожитые в этом теле, с этими людьми, я привязался к ним так, как наверно к никому раньше. Не как сын к матери, хотя и это в какой-то степени тоже, но в первую очередь, как человек к человеку, которому ты нужен и который нужен тебе.

— Степаныч повезут в Ржев, — начал я, — Там у него будет хороший шанс на выздоровление.

Она кивнула.

— Вы с Наташкой тоже поедете, как и все наши, — произнёс я и инстинктивно отвёл взгляд в сторону.

Женщина кивнула, открыла рот, чтобы что-то сказать и тут же закрыла, с подозрением поглядев на меня.

— А ты?

Вот оно.

— Я не еду, — произнёс твёрдо.

Екатерина смотрела на меня, и в её глазах было что-то, такое, чего я не мог понять. Это не был гнев или удивление, скорее тоскливое принятие, но всё же не утерпела, попытавшись отговорить.

— Лёша, — произнесла она тихо.

— Мам, послушай.

— Ты обещал, что будешь рядом.

— Я обещал, что буду рядом, пока это возможно, — произнёс я, почти слово в слово воспроизводя то, что говорил несколько недель назад в тёмной горнице, — Я был рядом, довёл вас сюда, теперь нужно идти дальше.

— Куда?

— Туда, — я кивнул на запад, где за лесом и полями шла война.

Екатерина долго молчала, затем медленно опустилась на край скамьи у стены станционного здания, сложив руки одну поверх другой.

— Тебе всего шестнадцать, — произнесла она ровно.

— Я знаю.

— Тебя не возьмут на фронт.

— Попробую убедить.

— Не возьмут, Лёша.

— Разберусь.

— Говоришь, как взрослый мужик, — её голос прозвучал очень тихо, — Давно уже говоришь, с того дня, как вернулся из леса. Кто ты, сынок?

У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому я произнёс то, что чувствовал.

— Твой сын, Алексей Мишин, просто немного изменившийся.

Она смотрела мне в лицо долго, затем что-то в её взгляде дрогнуло.

— Лёша, — она опустила голову, — Мне было страшно, когда ты не вернулся