1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Соколов молчал, разглядывая меня с тем особым выражением, которое я знал по собственному опыту работы с личным составом. Так смотрят, когда оценивают человека всерьёз, не как помеху, а как возможный ресурс.

— Ладно, допустим, — произнёс он наконец, — Что ты умеешь кроме того, что уже сказал?

Вопрос был прямым, я мог бы наговорить много всего, но выбрал другое.

— Знаю местность в радиусе двадцати километров от Залесья лучше, чем кто-либо из местных, умею ходить по лесу в темноте без шума, умею читать карту, немного понимаю по-немецки, — последнее я добавил после секундной паузы, это был риск, потому что школьный немецкий Алексея Мишина вряд ли тянул на что-то существенное, зато у подполковника Дронова за плечами стояло два года армейских языковых курсов и три командировки, где немецкие советники встречались нередко.

Соколов чуть приподнял бровь.

— Немного, это сколько?

— Достаточно, чтобы понять разговор двух солдат, если они говорят не слишком быстро.

Это была правда, пуст и не полная

Капитан повернулся к мужчине в гражданском и коротко переговорил с ним вполголоса, я слышал только отдельные слова, что-то про район, про сроки и про связных.

Потом снова посмотрел на меня.

— Зуев, — обратился он к Петьке, который всё это время молчал, стоя чуть позади, — Ты тоже знаешь Залесский район?

— Вырос там, — ответил Петька коротко.

— Охотиться умеешь?

— Батька брал с десяти лет.

— Стрелять умеешь?

— Из охотничьего умею, из боевого не пробовал, но справлюсь.

Соколов кивнул, взял со стола обе справки, повертел в руках.

— Вот что, ребята, — произнёс он негромко, и в его голосе появилось что-то другое, не командное, а почти человеческое, — Официально я не могу взять несовершеннолетних в разведывательно-диверсионную группу. Это запрещено инструкцией, и если меня спросит мой начальник, я скажу, что вы оба добровольцы, проверить которых не представилось возможным в условиях общей неразберихи первых дней. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаем, — произнёс я.

— Это значит, что никаких официальных записей о вас не будет, никакого довольствия, никаких гарантий. Если вас возьмут немцы, мы вас не знаем, если вас убьют, мы не сможем уведомить родственников через официальные каналы, — он помолчал, — Вам сейчас нужно принять решение. Не потому, что я так хочу, а потому что другого варианта нет. Либо вы едете с остальными на восток, либо остаётесь.

Я посмотрел на Петьку, тот смотрел прямо перед собой, на карту, которая лежала на столе, и я видел, как ходят желваки у него под кожей.

— Остаёмся, — произнёс я уверенно.

— Остаёмся, — повторил Петька без запинки.

Соколов посмотрел на нас ещё секунду, потом взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в блокноте.

— Хорошо, — произнёс он просто, — У вас есть два часа, попрощайтесь с семьёй, если нужно. В три пополудни должны быть здесь. Из вещей взять только то, что можете нести бегом, ничего лишнего.

— Есть, — произнёс Петька.

Я промолчал, потому что горло перехватило.

Мы вышли из вагона. Летний полдень стоял над станцией тёплый и ясный, если не считать, доносившегося от толпы беженцев, не затихавшего ни на минуту.

— Ты не боишься? — спросил Петька, когда мы отошли от вагона.

Я подумал и ответил честно.

— Нет, нисколько.

Своё я отбоялся в прошлой жизни. Сейчас меня не пугала смерть, я только надеялся, что если сдохну, то заберу с собой на тот свет как можно больше фрицев.

Он посмотрел на меня с явным удивлением, видимо ожидал другого ответа.

— А вот я боюсь, — признался парень после небольшой паузы.

— Страх — это нормально, — произнёс подбадривающе, — Это то, что не даёт делать глупостей. Бояться можно, главное не останавливаться и не сдаваться.

Петька выслушал мои наставления молча, кивнул и засунув руки в карманы, потопал к свои родным. Нужно было расставить все точки над «i» и проститься.

Я же со своими уже попрощался, поэтому вышел из вагона и чуть отойдя в сторону, примостился на старом, поросшем мхом пне.

Я сидел на этом пне и смотрел на перрон, где-то там, в этой суете, Петька прощался с матерью и братьями, Екатерина укладывала Наташку в вагон, Валя Громова наверняка смотрела в окно вагона, и может быть, думала обо мне.

Я намеренно отошёл в сторону, чтобы не мешать. Попрощался со всеми, кого любил в этой жизни.

Зажмурился, вспоминая, как Женька Лукьянов сжимал мне рану на шее, и я умер, а потом я очнулся здесь. Я больше не думал о том, был ли это случай или промысел, было ли это наказание или подарок, просто так вышло. Сорок два года одной жизни, и вот теперь практически начало другой.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. За последние три недели они изменились — ладони огрубели от косы и граблей, под ногтями засела чёрная полоска земли, которую уже невозможно было просто отмыть водой. Руки Алексея Мишина, теперь стали моими руками.

Со стороны путей донёсся долгий, требовательный паровозный гудок.

Толпа на перроне зашевелилась. Люди начали двигаться к вагонам, заплакал дети, закричала женщина, подзывая кого-то.

Я поднялся с пня.

Нашёл взглядом жёлтое здание станции, водонапорную башню, окно вагона, за которым мелькнула тёмная косынка Вали или не её, отсюда было не разобрать, слишком много народа.

Повернулся спиной к поезду и пошел к другому пути, где стол вагон, внутри которого обосновался капитан Соколов.

Петька уже был там. Парень стоял у открытой двери, опираясь плечом о деревянный борт, и смотрел куда-то мимо меня, на уходящий поезд. Губы Зуева были сжаты, кадык на тонкой шее резко дёрнулся вверх-вниз, когда он меня увидел.

— Успел? — только и спросил он.

— Успел.

Больше мы не говорили ни о чём.

Соколов сидел на том же ящике с картой на колене, и судя по всему, не ждал нашего появления, думал, мы всё же уедем.

Он поднял голову, когда мы вошли, оглядел обоих с тем же оценивающим выражением, потом кивнул на свободные ящики у стены.

— Садитесь, слушайте внимательно, повторять не буду.

Мы сели.

— Двести пятидесятая стрелковая дивизия задержала немцев на рубеже деревень Черный Ручей — Околица — Лукино. Нам бы только продержаться, но незначительные силы противника всё же смогли проникнуть внутрь нашей родины.

— Твари, — сжав кулаки прохрипел Зуев.

Я был с ним согласен, но эмоции держал под контролем, привык за двадцать лет службы.

Ты можешь злиться, нервничать, ненавидеть, желать уничтожить противника, но это ничего не даст. Всегда нужна холодная голова и план действий, если ты, конечно, хочешь уничтожить врага