По обе стороны времени - Станислав Петрович Федотов

История вторая

По обе стороны времени

Пролог,

в котором исчезают люди и разговаривает кресло

Феликс Чумаков сидел под замком в тёмной кладовой и размышлял о превратностях судьбы. Больная спина умоляла прилечь, но кладовка была такой маленькой, что об этом не приходилось даже и мечтать. Поэтому, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющих болей чуть выше копчика (последствия падения с театральных колосников в то далёкое время, когда Филька Чумак работал на подъёме декораций), бывший руководитель труппы Благолепинского театра вспоминал о недавних бурных событиях. Правда, далеко не всем он был свидетель, многое узнал из рассказов знакомых и гулявших по городу слухов.

События были не только бурные, но и трагические.

В декабре прошлого, 1917 года в Благолепинске усилиями казачьего полковника Цурканова был избран Комитет народной власти, в котором большинство оказалось за казаками и который сразу же начал действовать на благо всего общества, независимо от имущественного положения и церковного вероисповедания. Населением это было принято на ура, но очень не понравилось большевикам, получившим в Комитете всего два места. По их жалобе, больше похожей на донос, в марте в город прибыл эшелон красногвардейцев с пулемётами и пушками. Командовал ими некто Симановский.

Симановский приказал Цурканову сдать власть и разоружить всех казаков, на что полковник ответил категорическим отказом.

– Нас выбрал народ, и только он может лишить нас полномочий, – заявил председатель Комитета, прибыв с делегацией в расположение штаба Симановского.

– Я не собираюсь с вами дискутировать, – ответил затянутый в чёрную кожу красный командир. На фоне стоявших за его спиной разношёрстно одетых красногвардейцев он выглядел как огромный жук в муравейнике. – Власть в России принадлежит нам, и все, кто это не признаёт, будут нейтрализованы. Вплоть до высшей меры.

– Мы доложим об этом на заседании Комитета, – сказал Цурканов.

– Я облегчу вам задачу, – усмехнулся Симановский и оглянулся на своих. – Как поступим, товарищи?

– Да чево с этими буржуйскими прихвостнями разговаривать? – пробасил бородатый мужик в овчинном тулупе. Кавалерийский карабин в его лапах выглядел детской игрушкой. – В расход их – и все дела! – Он передёрнул затвор винтовки.

– В расход… в расход… – загалдели остальные.

– Это беспредел! Вы не имеете права! – побледнел полковник. Комитетчики за его спиной сжались в тесную кучку.

– Имеем, – весело сказал Симановский. – Мы сегодня на всё имеем право! – Он снова оглянулся на своих и приказал: – Ликвидировать! Да без шума – шашками. Для казака смерть от шашки почётна.

– Тут не только казаки, – поднял левую руку Цурканов. Правую он постоянно держал за отворотом офицерской шинели без погон. – Селиванов – рабочий, Шефнер – учитель…

– А мы и рабочего, и еврея запишем в казачье сословие, – ухмыльнулся Симановский. – Когда начнём зачищать город от вашей заразы, никому пощады не будет. И жён ваших, и деток – всех в расход!..

Он едва успел договорить – полковник выдернул руку из-за отворота, а в руке оказался браунинг. Захлопали выстрелы, гулко отозвались под высоким потолком. Симановский и бородатый бугай упали, остальные бросились к входным дверям, устроили толкучку, орали как резаные. Полковник стрелять по ним не стал; с остальными делегатами он укрылся в соседней комнате. Забаррикадировали двери и огляделись. Это, похоже, был кабинет начальника станции, оснащённый, к великой радости, телефоном.

Полковник схватил трубку:

– Барышня! Срочно дайте номер 2–32… Алло, Мезенцев? Говорит Цурканов. Общая тревога! В ружьё! Красные вот-вот начнут, и пощады не ждите. Учти: у них три пушки и пулемёты. Принимай командование – мы долго не продержимся, и нас тут, скорее всего, убьют. Семьи отправляй на юг, в Туркестан. Всё, отбой! К нам ломятся.

Дверь действительно уже трещала под ударами прикладов.

…Артиллерийские снаряды вдребезги разнесли старинное здание городской управы и десятка два частных домов – казачьих или неказачьих, для красных карателей не имело значения. Потом в дело вступили пулемёты, винтовки, а в завершение «зачистки» – и шашки. Казаки сопротивлялись отчаянно, давая возможность покинувшим город уйти как можно дальше. Но ушли не все: кто-то был немощен, кто-то не захотел бросать на произвол судьбы нажитое. С боем проходя улицу за улицей, квартал за кварталом, красногвардейцы не щадили никого, даже стариков и малых детей. Дворы и усадьбы были залиты кровью. Досталось и рабочим, и разночинцам, и купцам, и казакам – всем, кто поддерживал власть Комитета. Оказалось, в городе действовали тайные агенты большевиков, они-то и показывали карателям, где проживают «контрреволюционные элементы». Чумакова не тронули: возможно, агенты учли, что он нередко выступал в местных газетах с сатирическими стихами, критикуя власть (до Февральской революции – царскую, до Октябрьского переворота – Временного правительства), и посчитали его своим сторонником.

Три дня после боёв город приходил в себя. Снова стали выходить газеты, и в первом же номере «Благолепинского утра» появилось письмо режиссёра драматического театра Феликса Чумакова, резко осуждающее внесудебные расправы. Газету большевики немедленно закрыли, редактора арестовали и расстреляли, а за Чумаковым пришли трое в чёрных кожаных тужурках, перетянутых портупеями, с маузерами в деревянных футлярах на правом боку.

Птенцы из инкубатора революции, вяло подумал Феликс Петрович.

– Гражданин Чумаков? – не поздоровавшись и не представившись, спросил один из них, высокий блондин в сером кепи с большим козырьком. Видимо, он был в группе главным, потому что остальные смотрели в лицо Чумакову и молчали.

– Да. Что вам угодно?

– Нам угодно, – осклабился блондин, – чтобы вы прошли с нами в штаб красногвардейского отряда. Кто-то из семьи ещё есть? – спросил он, заглядывая в прихожую через плечо хозяина.

Вот когда Феликс Петрович порадовался, что жена в своё время бросила его из-за нищенского жалованья и, забрав детей, уехала в Москву. До этого страшно тосковал и изобретал способы вернуть Елену, а сейчас порадовался.

– Никого нет, – твёрдо сказал он, глядя в бледно-голубые глаза блондина. Такие, говорят, бывают у прирождённых садистов, подумалось ему.

Тот почему-то смутился, отвёл взгляд и подчёркнуто вежливо попросил:

– Позвольте убедиться?

Не дожидаясь ответа, кивнул спутникам, и те прошли в квартиру, бесцеремонно отодвинув хозяина в сторону.

Чумакову было всё равно. Душевная пустота не оставляла его ни на минуту.

Обыск, разумеется, ничего не дал. Бессмысленным оказался и допрос, учинённый в штабе. Тем не менее Чумакова не отпускали, держали в заключении, снова и снова выясняя одно и то же: кто участвовал в работе Комитета, что он сам делал с декабря по март и так далее, – сплошную, по мнению Феликса Петровича, чепуху. Что он мог делать, кроме репетиций?!

А ещё уговаривали написать в газету статью, в которой признать ошибочным своё неприятие новой власти и призывать читателей