Магазин волшебных питомцев 4 - Сергей Шиленко

Сборы заняли меньше минуты. Коша исчез прямо с загривка Фурии, в разгар покусывания уха, и последнее, что я успел заметить, — обиженно раскрытая пасть. Лис ушёл в прыжке. Фурия перед исчезновением подняла голову, посмотрела на меня долгим взглядом и медленно моргнула — жест доверия, за который у зверей платят месяцами терпения.

Славика и горгулью я трогать не стал. Рябу и детёныша аспида тоже не потревожил. Остальных собрал по штатному расписанию. Архимед взлетел мне на плечо, вцепился когтями в куртку.

Дверь я запер, табличку перевернул на «Закрыто». Через несколько минут уже вышел из фургона на стоянке перед рынком, а ещё через минуту окунулся в его привычную шумную атмосферу. Под ногами хрустела шелуха от семечек. Над головой хлопали брезентовые козырьки, ловя ветер.

Архимед раздулся вдвое и принял вид коронованной особы, обозревающей владения.

— Народ! — объявил он в толпу. — Разойдись! Дэнька идёт!

На нас оборачивались. За последние недели я тут стал местной достопримечательностью, и хамящий какаду только добавлял узнаваемости. Не могу сказать, что доволен таким раскладом.

— Здоров, Егерев! — крикнул усатый продавец из пушного ряда и поднял ладонь.

Кивнул ему на ходу. В голове я уже раскладывал разговор с Грачом по пунктам.

Пункт первый — экипировка. У него на рынке связей больше, чем у меня знакомых, и он точно знает того, кто держит подержанное рейдерское барахло: костюмы с распродажи после ликвидированных групп, жилеты со списания, ботинки с чужой ноги. Некрасиво, зато функционально и анонимно.

Пункт второй — груз. Оплаченная партия кормов до сих пор «радует» меня своим отсутствием. «Логистическая задержка» тянется уже четвёртые сутки, и это перестало быть смешным примерно вчера.

Пункт третий — сроки. Кто именно сдвинул выход на сегодня и почему?

До грачёвской каморки оставалось ряда четыре, когда Архимед на плече изменился. Перья прилегли, хохолок ушёл на затылок, и вся клоунская величавость слетела за одну секунду. Какаду вытянул шею и повернул голову вправо.

— Тихо, — прошелестел он мне в ухо. — Плохой. Там.

Я не стал ни останавливаться резко, ни вертеть головой. Просто сместился на полшага, поравнялся со столом палатки, где висели связки поводков и шлеек, и сделал вид, что выбираю. Кожа пахла дублением и старой мазью.

Между палатками, метрах в пятнадцати, стоял Рубец.

Та же камуфляжная куртка, та же разгрузка с провисшими карманами. Белёсый шрам тянулся от уха к подбородку, стягивая кожу так, что левый угол рта казался приподнятым в постоянной кривой ухмылке. Ловчий стоял вполоборота, опираясь кулаком на прилавок, заваленный мотками капронового шнура, карабинами и сетями.

Продавцом был грузный дядька в вязаной жилетке поверх рубахи, лет шестидесяти, с руками, которые всю жизнь что-то вязали, тянули и затягивали. Он неторопливо перекладывал мотки, сортируя по толщине, и слушал.

Ветер шёл в мою сторону, и голоса долетали ясно.

— … склад я запер, — цедил Рубец. — Окно под потолком, замок родной, всё цело. Ты мне объясни, дядя Веня, как зверь выходит из закрытого помещения и дверь за собой прикрывает? Она что реально забралась на ящики и сиганула в окно?

— Росомаха, — пожал плечами дядя Веня. — Они лаз найдут, где мыши тесно. И ящик сдвинут, и щеколду отожмут. Зверь умный, злой и очень мотивированный.

— Ты меня за фраера держишь? — Рубец подался вперёд, голос упал на полтона, став гуще и грязнее. — Я привязку почуял. Вот тут почуял, — он ткнул себя кулаком под грудину, — как ножом чиркнули. Раз — и пусто. Так само собой рвётся, что ли? Её увели, дядя Веня. По-тихому подошли, срезали канат и увели.

— Или сама порвала, — старик выровнял моток и уложил его в стопку. — Зверь-то после Разлома рваный ходил, больно ей было. Боль такие вещи делает, что твоя воля рядом лежит и молчит.

— Я выше её по уровню! — Рубец хлопнул ладонью по прилавку так, что подпрыгнули карабины. Слюна брызнула на брезент. — Слышь? Я — выше! У неё канал стоял глухой, с подавлением! Она бы у меня и на шаг в сторону сама не сдвинулась, а тут связь порвала⁈ Кто-то работал, я тебе говорю. Приручитель какой-то по рынку ходит, чужое пальцами трогает.

Дядя Веня выпрямился и потёр поясницу.

— Знавал я одного, — сказал он без нервов. — Тоже с бумажкой ходил, где написано, что он выше. Взял медведицу из-под Ухты, с медвежатами взял, а медвежат продал. Ему говорили: отпусти, добром кончится. А он смеётся: у меня, мол, ранг, у меня хомут, куда она денется. Месяц её на цепи держал, а она цепь вместе со скобой из бревна выдрала. Скобу, Рубец.

— И чего?

— И ничего. — Старик снова взялся за мотки. — Хоронили в закрытом гробу. Я к чему говорю: ранг твой — он про силу считается. А злоба и боль по другой ведомости идут, и там твоя цифирь веса имеет мало. Ну ты сам вспомни, у неё же основной навык «Кровавая Ярость». Она ж тебя у Линды не слушала ни на йоту. А ты «привязка, привязка». Тьфу на твою привязку, когда глаза застит отчаянием.

Рубец несколько секунд молчал, и было слышно, как он дышит через нос.

— Мозги полоскать будешь дочери своей, — выговорил он наконец. — Мне зверя вернуть надо, за него плачено кровью и патронами. Я найду, кто увёл. И найду, кто помогал. — Он выпрямился, поправил лямку разгрузки. — Порву. Всех порву, вместе с ихними зверушками. Шкуру сниму и на этот вот прилавок положу, продавать будешь.

— Ты бы поостыл.

— Я остыну, когда росомаха дома будет.

Он развернулся и пошёл вдоль ряда — тяжело, вразвалку, задевая плечом покупателей и никого при этом не замечая. Толпа перед ним расступалась сама, как вода перед бревном.

Я стоял, держа в руке кожаный поводок, и разглядывал заклёпку на карабине с исключительным вниманием. Архимед на плече прижался к моей шее и молчал — редчайшее состояние, наступающее у него только при настоящей угрозе.

Итак, картина сложилась окончательно.

Мой красивый спектакль с баррикадой из ящиков, открытым окном и клочьями шерсти на раме сработал ровно наполовину. Следы он прочёл именно так, как я и планировал. Вот только следы для него оказались вторичны.

Разрыв привязки он поймал напрямую, ядром, и никакая инсценировка эту