Последняя жизнь - Иван Солин

— Наверное. Учитель не рассказывал. Но если ты, Иль, сомневаешься во мне, то я…

— Перестань, малая. Уж кому как не тебе мне доверять, — отмахнулся Волин. — Эй, вы там долго еще? Надо уже сваливать отсюда. Поторопитесь!

* * *

День спустя. В приемной шерифа при ратуше города Нахолмска.

В просторном помещении, больше похожем на выставку-музей аляповатой безвкусицы, на своем троноподобном рабочем месте восседал скромный городской чиновник, а перед ним навытяжку стоял его не в меру деятельный подчиненный. Первый был в богатых одеждах, преимущественно желто-зеленого сочетания цветов, да с чеканным шерифским нашейным знаком на массивной серебряной цепочке. Второй — в хороших доспехах под богатым зеленым плащом с желтым знаком в виде символической зубчатой городской стены с двумя башнями по бокам и на эдакой возвышенности, очевидно, холма.

— Что удалось выяснить о гибели твоих людей, Шток? — потирая виски, раздраженно поинтересовался давно немолодой лысоватый мужчина с шерифским знаком. — Сколько выбыло, пятеро?

— Так точно. Пятеро. И пока ничего не ясно, ваша честь, — лихо подкрутив ус, бодро докладывал непонятно чему радый кудрявый крепыш в плаще. — Доносчик в пыточной всё еще запирается. Но Костовёрт работает. Старается, гы-гы.

— Кто таков? Доносчик этот твой, — поинтересовался шериф Нахолмский, недовольно поплямкав толстыми губами и брезгливо скривившись на не самую умную шутку в меру лихого, но изрядно придурковатого подчиненного. — И почему он в пыточной?

— Купец Ды́дя это. Тот еще ловкач. Давеча он, переодетый сервом и на крестьянской телеге полной неучтенного товара под стогом сена, проезжал по тракту, так эти разбойницы вдруг остановили его да еды сунули. За бедолагу, что ли, приняли. Видать, расстарался дюже ряженный проходимец, корча из себя сирого да убогого. Еда, кстати говоря, была из припасов ограбленного, немногим ранее и чуть в другом месте, монаха-пивовара. Ну вы помните. Толстый Туб. Жаловаться ещё прибегал. Всё сокрушался, мол, одна из злодеек тогда прямо при нём бочонок ополовинила. Занюхала волосами другой и, хе-хе, допила. До донышка. Мда. Но то дело другое. А Дыдя этот, ряженый который, как только вернулся в город, так сразу ко мне. Да и рассказал, где и как повстречался с разыскиваемыми по нескольким уже делам преступницами. От того я и отрядил людей во главе с Хми́зом. Чтоб, значит, по горячим следам нагнали разбойниц. Но, как видно, ловушка это была. Хорошо еще, что только полдесятка послал. Вот, в общем, и приказал я вязать Дыдю, так как мерзавец явно в сговоре с разбойниками, у которых, выходит, куда более многочисленная шайка оказалась. Так что нынче он в пыточной. Только, стервец, всё подряд рассказывает, даже как подати недоплачивал в том годе, но про сговор с шайкой отрицает. Блажит, мол, не виноватый и не знает ничего. Врёт, собака! Ну ничего, вот мы его на дыбу-то…

— Ты совсем ополоумел? Значит так, Шток. Купца прекратить истязать! Попусту. В холодную его брось. Пускай посидит, подумает. Подати он, понимаешь, недоплачивал. Мерзавец! Вот, ну а когда всё осознает, да и имущество свое на меня перепишет, а схроны раскроет, то тогда пусть, поднимаясь из темницы, где-нибудь на наших крутых ступенях шею-то себе и сломает. По неосторожности, так сказать. Ну ты знаешь, как оно бывает. А я потом тебя не обижу, поделюсь.

— Будет исполнено, ваша честь! Эм, а с разбойниками что? Странные ведь какие-то. Лошадей и прочее добро бросили. Будто счеты сводили, а не чтоб нажиться, людишек моих побили. Причем всех, подчистую. То есть видно, что не бежали, впопыхах бросая всё, лишь завидев погоню. А приняли бой, одолели и только потом убрались, кой-чего прихватив даже. Но не лошадей. Это вот вообще непонятно. Зачем бросили — не разумею.

— Да? Хмм(задумавшись). Давай так. Зашли-ка ты к ворам человечка. Пущай найдут кого-нибудь из своих, ненужных. Повесим, как виновника всего. А если злодеяния на тракте не прекратятся, в чём я сомневаюсь, то тогда… вот тогда и придумаем что-нибудь. Тем более не платящих подати ушлых купцов полно еще. Всё, иди. А то у меня уже мигрень. От дел государственных.

— Не мудрено, ваш-честь. Так о народе-то печётесь. Тут и сам ночами не сплю, всё о державе думаю…

— Иди уж. Мыслитель.

* * *

Не заезжая в Нахолмск, который и правда возвышался на невысоком холме чуть в стороне от тракта, фургон парочки путешественников с рыцарским конем на привязи спокойно проследовал дальше на север. С опущенным и плотно зашнурованным тентом, под которым скрывалось еще две пассажирки. Пока еще не переодетых из узнаваемых своих кожаных одежд, но на всякий случай уже снабженных парой плащей с глубокими капюшонами.

От идеи дозора в виде шустрой пантеры, неприметной в придорожных зарослях, Волин отказался. Опасался, что шебутная Рурита непременно куда-нибудь влезет. А так — тихо проехали себе, без каких бы то ни было приключений, и уже к вечеру следующего дня подъезжали к Велиграду. К столице Минольского королевства.

На подступах к столице было принято решение не спешить въезжать в сам город, а заночевать пока что у ручейка в леске, что неподалеку от внешнего кольца городских стен. Задержка эта была не потому, что Волин не хотел поскорее закончить путь и более комфортно расквартироваться в городе. Как и не из-за того, что желал растянуть удовольствие от столь близкого соседства в тесноте фургона с новыми спутницами. А красавицы, кстати, несмотря на свою нечеловеческую природу оказались неожиданно чистоплотны и даже приятно пахли какими-то травами. Но нет, причина всё же в другом, хотя и было бы странно не радоваться тому, что просыпаешься по утру в пленительных объятиях мило посапывающей полногрудой Момоли, или же с закинутой на тебя стройной ножкой забавно подпустившей слюну Руриты. Большего, к слову говоря, ни крольчиха, ни кошка себе не позволяли, какие бы там ужасы про них ни нашептывала Тика, страшно округляя в такие моменты глаза. За всё время Илью никто так и не попытался изнасиловать, где-нибудь зажав своими пышными прелестями, а то и вовсе нагло утащив в лес. Его совсем не соблазняли постоянной и отовсюду лезущей обнаженкой, вроде как случайно допущенной из-за какой-нибудь забавно-милой оплошности или эдакой кокетливой рассеянности. Даже не заводили с ним игривых разговоров на фривольные темы с многозначительными намеками или же откровенными предложениями в лоб. Ничего такого, в общем,