Сын помещика – 8 - Никита Васильевич Семин

— Выбирал не я, — пожал он плечами, — а собственного здания у нас нет. Обычно-то на квартире или в доме у кого собираемся. Но тут уж очень много народа ожидается. Считай — все офицеры нашего города. Мало кто из нас может похвастаться, что имеет достаточный для такого количества дом.

Да уж, создал я и особенно Емельян Савватеевич ажиотаж вокруг этой песни. Опозориться нельзя ни в коем случае! А такая вероятность есть, раз уж в дело вступил господин Михайлов. Вот уж кто не упустит шанса меня подставить! Мелькнула даже шальная мысль все отменить, но потом я пришел к выводу, что меня не поймут. О моих разногласиях с Михайловым мало кому известно, а уж тем более об их глубине. Посчитают блажью или страхом перед выступлением. Да и чего я вдруг бояться стал Бориса Романовича? Если он мне какую пакость решил сделать, то пусть. Тогда все точно увидят его истинное лицо.

Успокоив себя таким образом, я отправил к Тишкову мальчишку с запиской — где и во сколько нам собираться. Так-то лучше пораньше это сделать, чтобы еще раз отрепетировать, но не в доме же Михайлова⁈ Потому придется ограничиться тем, что мы уже подготовили.

Собрание было запланировано на семь вечера. Уже полседьмого я был около дома Скородубовых. В качестве кучера пришлось вновь использовать нанятого слугу. На этот раз помог мне в этом деле домовник — нашел рабочего, который согласился за рубль поработать моим извозчиком до конца дня. Вроде и свой транспорт есть, а трачу на услуги кучера больше, чем если бы простого городского извозчика нанял. Зато восхищенные глаза Насти компенсировали мне все расстройство от трат. Она не заморачивалась, что внешний вид у кареты непрезентабельный. Для нее важнее было, что она — моя личная. А это Статус! Проходят века, а наличие «машины» или ее отсутствие сильно влияют на репутацию в глазах «слабого» пола.

Когда мы подъехали к дому Михайлова, то встречала нас служанка, которая сразу проводила в главный зал. А вот там уже был и сам хозяин особняка. Борис Романович заметил меня почти сразу. Тут же прекратил разговор с каким-то офицером и двинулся к нам с Настей.

— Роман Сергеевич, Анастасия Петровна, рад вас видеть, — радушно улыбнулся он. После чего попросил меня отойти с ним на минуту. Такое начало меня заинтриговало, но и напряжение никуда не делось. — Роман, — начал он, когда рядом никого не осталось, — понимаю, между нами были разногласия. Но я предлагаю оставить их в прошлом. Мы же пришли к некоему договору по прошлому вопросу? Так почему бы не начать с «чистого листа»?

— Мне будет сложно это сделать, — хмыкнул я, ни на секунду не поверив в искренность предложения мужчины.

— И все же, худой мир лучше доброй ссоры, не так ли?

— Хорошо. Но не будем торопиться.

— О большем и не прошу, — улыбнулся одними губами Михайлов. — Знаю, у вас скоро выступление. Ульян Игоревич предупредил меня. Он в дальней комнате с остальными музыкантами. Я скажу слуге, вас покажут, где это.

Провожал Михайлова я задумчивым взглядом. Что же он задумал. Не верю я в его искренность. Не тот человек. Но тут подошел обещанный Борисом Романович слуга и пришлось на время оставить эти мысли. Впереди важный этап — презентация песни. Надо хотя бы морально подготовиться.

Глава 15

8 октября 1859 года

— Роман Сергеевич, вот! — такими словами с гордостью в голосе встретил меня старик Завадский, указав на троих мужиков. — Набрал для хоровой подпевки.

— Хорошо, — кивнул я и попросил тех пропеть протяжное «о».

Результат мне понравился. Время до выступления еще было, далеко не все офицеры собрались, да и особняк у Михайлова огромный. Можно уйти подальше и отрепетировать все еще раз, но уже с подпевкой, и никто не услышит. Поэтому я попросил пока не покинувшего нас слугу Бориса Романовича показать нам место для репетиции в самом дальнем уголке дома, да предупредить самого хозяина, чтобы к нам никого не пускали и позвали, когда уже все соберутся. Заодно и посмотрю — прав ли я и будет подстава со стороны Михайлова, или же я себя зря накручиваю?

Спорить слуга не стал, лишь сказал, что без разрешения Бориса Романовича пойти нам навстречу не может. Пришлось подождать, пока он сбегает за этим самым разрешением. Но лакею хватило пары минут, после чего мы получили вожделенное помещение. Это была чья-то спальная комната. Не удивлюсь, если для гостей. Сдвинув мебель к стенам, мы приступили к репетиции. И как же хорошо, что я все же пошел на это, а не понадеялся на «авось»! Гитарист Иван снова в первый раз не попал в ноты. Про подпевку и говорить нечего — для тех самый первый «прогон» песни оказал шокирующее воздействие. Только со второго раза удалось их «подключить» к процессу. А на четвертый мы подобрались к тому результату, который я хотел получить. Еще пара прогонов и можно быть уверенным в успехе. Увы, нас прервал подошедший слуга, который доложил, что все собрались и ждут лишь нас.

— Ну-с, с богом! — перекрестившись, выдохнул я.

Да и остальные заметно нервничали. Даже Тишков. Уж больно каменным у него было лицо.

Мужики из «хора» подхватили барабаны Ульяна Игоревича и потащили их за нами. Остальные несли свой инструмент сами.

Когда мы вышли в зал, он был уже полон людей. Почти все одеты во флотские мундиры. Но была пара человек и в «штатском». Многие офицеры пришли с дамами — благо особняк Михайловых позволял вместить всех.

Нас заметили не сразу. Дверь, из которой мы вышли, была в противоположном конце от парадной, и здесь народу было относительно мало. Поэтому расставляли инструменты мы в относительном спокойствии. Лишь пара дам со своими кавалерами на нас косились с любопытством. И так бы мы и закончили — в тишине и покое, если бы нас не заметил Емельян Савватеевич.

— Господа офицеры! — вскричал он обрадованно. — Сейчас вы все услышите, насколько славный был подвиг в Петропавловске-Камчатском, в котором я имел честь принимать участие!

После такого представления люди конечно же отвлеклись от разговоров между собой и стали подтягиваться в нашу сторону. Под взглядами десятков пар глаз мне стало немного неуютно. Не привык я выступать перед большой аудиторией. Единственный, кто воспринял внимание спокойно и даже как нечто само собой разумеющееся — это Григорий