Скала и ручей - Татьяна Николаева

— Когда-то меня привлек твой холодный рационализм. Жизнь с тобой была надежной и стабильной. Да, иногда мне не хватало романтики, смеха, нежности, но я знала, что в отличие от всех поэтов, художников и тех самых творческих людей ты всегда будет занят важным делом, и мы не останемся голодать и бродяжничать. Со временем я устала от этого спокойствия, но привыкла к тебе, как можно привыкнуть к холоду на высоте или вечному ветру на побережье. И еще я тогда поняла, что мы ошиблись в направлении. В трудностях бежали друг от друга, а не навстречу. Мою слабость могла бы подхватить твоя сила. Твою пустоту заполнила бы моя любовь. Но почему-то мы выбрали разбежаться.

— Потому что всегда легче отпустить веревку, чем карабкаться по ней наверх, — серьезно сказал Ринат. Тамара вздохнула и вытерла рукой сухие блестящие глаза.

— Легче, — согласилась она. — Но лишь ненадолго.

— Тебе интересно, что там, наверху? — Ринат улыбнулся против воли.

— Небо?

— Не знаю. Небо — это в любом случае не предел. Предел — это только то, во что ты веришь.

— Во внешнем мире у меня никого не осталось, — негромко проговорила Тамара, отвернувшись к окну и зябко обхватив себя руками за хрупкие плечи. — У тебя, впрочем, тоже. Мы можем держаться друг друга. А можем снова разбежаться и дальше убеждать себя в том, что так проще, а по ночам грызть кулак и подушку от боли. Пусть мне будет больно, страшно, пусть я не дойду до конца, но я хочу пройти этот путь с тобой. И даже если ты думаешь, что я тебе не нужна, просто знай, что ты нужен мне. Без чувств, без души, без всего этого… любой.

Вместо ответа Ринат положил одну ладонь ей на шею, мягко притянул к себе. Ее руки доверчиво скользнули на его пояс, обняли под расстегнутой рубашкой. Легкий укол ресниц был сухим и горячим, но голос ее дрожал — то ли старательно сдерживаемых слез, то ли от избытка чувств. Уткнувшись ему в грудь, она наконец не сдержалась и всхлипнула, и он тут же провел рукой по ее мягким шоколадным волосам, словно приглушая тихие, сдавленные всхлипы.

— Хорошо. Пойдем вместе, — успокаивающе сказал он, задумчиво глядя поверх ее головы в окно. В дом только что зашла Элина… или Милана, разгоряченная и отчего-то особенно веселая. — Попробуем еще раз. Зная, куда идти, не заплутаешь в темноте.

Над ключицей, там, где заканчивался ворот легкого лонгслива, он почувствовал сухой и теплый поцелуй. Зарылся носом в ее волосы, глубоко вдохнул, словно надеясь уловить аромат шоколада от такого же цвета, но уловил лишь ее запах ванили, до боли знакомый и совсем не изменившийся.

Тамара отстранилась сама и принялась собирать рюкзак. Вещей у нее было ровно столько, будто она планировала остаться на маршрут сразу, еще не обсуждая этого с мужем: хорошее спортивное термобелье, две запасных флиски, легкие беговые кроссовки, собственная горелка с джетбойлом и разные мелочи, полезные на маршруте и разбросанные по разным мелким сумкам и карманам: фонарь, батарейки, складной нож, экранное одеяло.

— Можешь не спешить, — заметил Ринат. — Сегодня выйдем в ночь. Нима показал мне короткую дорогу. Будет удобно пройти километра три-четыре и заночевать под перевалом.

— Нима — твой друг? — неожиданно спросила Тамара, отвлекшись от вещей.

— В каком смысле?

— Ты ему доверяешь?

Ринат смущенно пожал плечами. В своем мире, суровом и замкнутом, ограниченном рациональностью мышления и выводами, он вообще не привык никому доверять, но в горах бывали и исключения. Среди местных жителей, горцев, шаманов, ювелиров и носильщиков, были те, кто знал о нем немного больше, и те, кто иногда готов был отложить свои дела, чтобы помочь ему.

— Я знаю, что он не выдаст наш маршрут, даже если ему за это заплатят, — сдержанно сказал Ринат. — Если ты об этом.

— В целом, да. Пока достаточно и этого.

С этими словами Тамара снова вернулась к вещам, а он распустил шнурки на ботинках и прилег, с наслаждением вытянув ноги. После долгого пути и ночевок в палатке так приятно было почувствовать себя как дома — даже комната, которую ему предложил пхади, отдаленно напоминала его жилище в Аршате.

Сквозь полуприкрытые веки скользило солнце. Тусклые пыльные лучи золотили ресницы, придавая всему вокруг легкий туман нереальности. И тут же память услужливо подбросила воспоминание: такая же небольшая комната со скошенным потолком, деревянными стенами и умиротворяющими лесными ароматами, только за окном — не горы, а шумный мегаполис, отгороженный от мира той комнаты тишиной и покоем. Ринат чувствовал себя загнанным в клетку, но пришел в эту клетку добровольно. Психолог — последняя попытка удержаться на плаву. Последняя и бесполезная.

Женщина в мягких округлых очках, сама такая же мягкая и плавная, как облако, говорила неожиданно серьезно и строго. Она привыкла разбирать семейные проблемы, но он пришел один, и первым. что она сказала, был вопрос: «А вы уверены, что проблема только в вас?»

Ринат видел в себе одну большую проблему и даже не задумывался о том, что проблема одного — это и беда другого тоже, особенно если эти люди — семья. Тамара обвиняла его в холодности и равнодушии, а он нарочно смотрел драмы, ужасы и до слез смешные и глупые комедии, чтобы хотя бы искусственно научиться вызывать в себе чувства. Правда, они были пресными, суррогатными, лживыми, а потому некомфортными, как уже неживая шкура, из которой змея хочет выбраться во время линьки. Змее в этом плане было проще: человек из собственной оболочки выпрыгнуть не мог.

«Что вы делаете для того, чтобы сохранить или разжечь в себе чувства?»

Он ответил, что смотрит фильмы, читает книги, наблюдает за людьми и пытается им подражать. Ведь нет ничего сложного в том, чтобы сказать о любви, не любя. Или поддержать, не испытывая такой же обиды и горечи. Можно вести себя так, чтобы все думали, что ты нормальный, но ты от этого нормальным не станешь.

«Во всем, что вы пытаетесь делать, чувства лишь транслируются, а не передаются настоящими. Попробуйте описать словами любой цвет для слепого?»

Он честно попытался, подумал, повертел нужные слова и так и эдак, но ничего не выходило. Все казалось неестественным, неправильным.

«Но ведь он не знает, что это. Если я начну сравнивать зеленый с лесом, голубой с небом, фиолетовый — с аметистом, слепой не поймет, он ведь никогда этого не видел», — Ринат растерялся.

«Вот так и чувства описать словами невозможно, — заметила психолог. — Снимают фильмы, пишут стихи