СМЕРШ - 1943. Книга 5 - Павел Барчук

Попытался приподняться на локте. Ни черта не вышло. Команды мозга просто не доходили до конечностей. Сознание стремительно затягивало в липкую трясину.

Сквозь монотонный шум ливня и нарастающий гул в ушах вдруг пробился треск веток и топот тяжелых сапог. Громкий. Спешный. Кто-то ломился напролом.

— … цепью! Карасев, парней с собой бери и шерстите кусты! Ищите следы! Живо!

Котов. Точно он.

— Товарищ капитан! Тута! — раздался рядом громкий крик. По-моему, кто-то из комендантских, — Нашел! Сюда!

Топот с противным хлюпаньем стремительно начал приближаться.

— Соколов!

Голос Андрея Петровича звучал будто сквозь толстый слой воды. Я уже не мог повернуть голову.

— Ты здесь какого черта⁈ Твою мать! Карасев! Карасев, в рот тебе дышло! Сюда, бегом!

Чьи-то крепкие руки грубо схватили меня за плечи, рывком перевернули на спину. В лицо ударил слепящий желтый луч фонаря, но зрачкам было уже глубоко плевать, они не сужались.

Последнее, что успел зафиксировать угасающий мозг перед полным отключением, — перемазанный грязью силуэт капитана Котова на фоне черного неба. А потом накатила абсолютная, непроглядная тьма.

Глава 17

Пробуждение было тяжелым. В башке стоял тихий, но очень бесячий гул, который периодически нарушали нервные подергивания сознания. И это реально были подергивания. Похоже на попытку моргнуть слипшимися веками. Так понимаю, мозг пытался запустить сам себя в работу, но его коротило и тут же вырубало обратно.

Потом, наконец, появился звук — громкое, еще более бесячье тиканье. Будто какой-то мудак сунул мне под ухо часы.

Тик-так… тик-так… тик-так… Сука!

Слух заработал, но не могу сказать, что меня это радует. В тишине беспамятства было гораздо спокойнее.

Следом вернулась чисто физическая чувствительность Я начал ощущать собственное тело. Если это можно, конечно, так назвать. Оно было чугунным и категорически не желало, чтобы его беспокоили. Каждую мышцу выкручивало, каждая кость ныла. Организм настойчиво намекал на отдых. Желательно долгий.

Горло пересохло настолько, что язык не чувствовался вообще. То ли он прилип к нёбу намертво, то ли я его откусил к хренам собачьим. Не удивлюсь и такому повороту. Во рту стоял стойкий привкус ржавого железа и почему-то жженой резины. Странно. Резина откуда?

С трудом открыл глаза. Сначала просто была мутная пелена. Потом проступил беленый потолок, грязный и потрескавшийся. Несколько секунд пялился на него, размышляя, может ли в аду быть подобный дизайн. Пришел к выводу, что вряд ли. Осторожно приподнял голову. Темно-зеленые стены, металлические прутья спинки кровати, закрашенное наполовину окно. Задница провисает куда-то вниз. Похоже, панцирная сетка. Нет, точно не ад. Слишком все по-советски.

Тихий скрип вынудил меня приподняться на локтях и развернуться к источнику звука. Это открылась дверь. А возле двери маячил военврач Тимошин.

Все. Понятно. Госпиталь в Свободе. Я жив.

— Очнулся, Соколов? Да ты ложись, ложись. Тебе сейчас лучше не перенапрягаться.

Голос хирурга звучал отвратительно бодро.

Чему он все время радуется, не пойму? Особенно, когда видит меня. Что я еще не сдох?

Тимошин прошел к кровати, замер в изголовье. Скрестил руки на груди и принялся рассматривать меня с откровенным научным любопытством. Как энтомолог, наткнувшийся на редкий вид насекомого.

— Воды…

Мой голос звучал так же погано, как я себя чувствовал. Хриплый, тихий, вымученный.

Тимошин неторопливо подошел к тумбочке, наполнил из графина алюминиевую кружку. Вернулся к кровати, приподнял мою голову повыше и дал сделать несколько глотков. Влага смочила губы и рот, прохладным комком скатилась по пищеводу, упала в желудок. Стало чуть легче.

Я отстранился, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. Комната была небольшая, даже, наверное, крохотная. Кровать, тумбочка, окно, табурет в углу и все. Но зато здесь имелась только одна кровать. Моя. И только один пациент. Я.

Хорошо. Любая компания мне сейчас будет в тягость.

А потом пришла другая мысль. Может, это просто арест? За убийство Воронова. Тогда становится понятно, почему меня определили в одиночную палату.

— Ну, рассказывай, лейтенант, — Тимошин вернул кружку на тумбочку, подтянул стул, уселся рядом, — Как заморская дрянь сработала? Сильно штормило? Слушай, когда капитан тебя притащил к нам… — Хирург покачал головой, будто сам не верил тому, что говорит, — Твои зрачки были меньше спичечной головки. Просто две точки. Угнетение дыхательного центра колоссальное — три вдоха в минуту. Пульс нитевидный, дикая брадикардия. Давление рухнуло так, что аппарате Рива-Роччи ртуть не шелохнулась. Жесточайшая гипоксия. По всем медицинским канонам остановка сердца была неминуема. Честно говоря, так и думал. Был уверен, что не выкарабкаешься.

Тимошин встал с табурета, подошел к окну, задумчиво уставился на улицу. При этом продолжал говорить со мной.

— А вообще, конечно товарищам спасибо скажи. Если бы не они, все могло бы закончится печально. Уж не знаю, как догадались, что нужно делать, но действовали грамотно. Американский препарат в такой дозе может отключить дыхательный центр. Мышцы расслабляются, язык перекрывает гортань. Так товарищ старший лейтенант всю дорогу тебе захлебнуться слюной и язык проглотить не давал, пальцами его держал. А потом додумался сунуть в рот оболочку от ИПП. Капитан грудину качал, чтобы легкие воздух втягивали. Да и шофер ваш молодец. Говорят, вы возле Понырей были. Он оттуда до Свободы за полчаса домчался. А это уж совсем из области невероятного.

Военврач снова обернулся ко мне, радостно улыбнулся, развел руками:

— И вот ты жив! Удивительно!

Я мрачно посмотрел на доктора. Слова в голову лезли исключительно матерные.

Есть ощущение, Тимошин был бы очень доволен, если бы у меня все-таки остановилось сердце. Сто процентов уже потрошил бы мою тушку на составные части, чтобы понять особенности влияния американского препарата на человеческий организм. Нет, врачи однозначно те еще психи.

Откинулся обратно на подушку, завозился, пытаясь устроится поудобнее. Доктор тут же подскочил ко мне, помог принять полулежачее положение, подтянул повыше.

— Долго… долго я валялся?

— Чуть больше суток, Сооклов, — невозмутимо констатировал хирург. — Спал как убитый, даже во время перевязки не дернулся. Плечо, кстати, на удивление неплохо себя чувствует. Швы на месте. Кровотечение было, но это, так понимаю, последствие очередного удара в рану. Хотя бы новых повреждений на получил и то хорошо. Чуть больше суток…

Я перевел взгляд на ходики, висевшие на стене. Это они так гадски тикали. Почти двенадцать дня. Значит, сейчас — девятнадцатое июня. А завтра — то самое двадцатое, обозначенное шизиком.

В памяти яркими вспышками начали всплывать фрагменты случившегося в лесу. Ливень, бьющий по лицу. Чавкающая грязь. Тяжелая туша Воронова подо мной. Его вытаращенные глаза с лопнувшими сосудами и выпавший из