СМЕРШ - 1943. Книга 5 - Павел Барчук

Стоп.

Пистолет. Контрольного выстрела не было. Откат вырубил меня раньше, чем палец успел нажать на спуск.

— Труп… — я посмотрел на Тимошина, — Котов… Он привез с собой труп? Вы не знаете, случайно?

По всем правилам капитан не мог оставить дохлого Пророка в лесу. Вообще никак. Он обязан притащить его сюда, в Свободу.

Хирург удивленно поднял брови. Он явно не понимал, о чем идет речь. Но уже в следующую секунду расплылся в довольной улыбке.

— А-а-а-а… Того диверсанта? Везунчик ты, Соколов. И диверсант твой тоже везунчик. Еле вытащили гада с того света.

Сначала мне показалось, что военврач шутит. Ну вот такое у него хреновое чувство юмора. Потом понял — ни черта подобного. Твою ж мать…

— Вы что, и его спасли?

Мой голос звучал ровно, спокойно. Хотя на самом деле хотелось вскочить на ноги, схватить хирурга за шиворот и долбануть счастливой физиономией о стену. Я понимаю, он не виноват. Ему притащили двух полудохлых товарищей, он сделал то, что должен. Вытащил с того света обоих. Но… Сука! Чертов шизик не дышал. Он был мертв. Вроде бы… Неужели не дожал? Неужели Крестовский просто отключился, а я принял его состояние за смерть.

— Естественно, спас, — невозмутимо ответил Тимошин, — Во-первых, ты, может, не в курсе, но врачи обязаны спасать людям жизнь. Во-вторых, твой Котов так меня тряс за грудки и орал, что если эта падла сдохнет тебя расстреляют, что мне пришлось сотворить буквально чудо.

— Чудо? — Очень старался говорить тихо, не сорваться на крик, — Какое, на хрен, чудо? Я ему кадык вмял. Он не дышал.

— Это, да, — кивнул Тимошин, — Жестко ты его уработал. Но смотри, какая штука… Вы с ним сцепились в рукопашной. Ты начал душить его предплечьем, — доктор осекся, посмотрел на меня вопросительно, — Предплечьем же? Верно? Я следов от пальцев не увидел.

— Верно, — мрачно ответил я.

— Ага, — кивнул он удовлетворенно, — Так вот… Твое предплечье всего лишь передавило ему синокаротидную зону. Если говорить точнее, блуждающий нерв и сонные артерии. Подобное состояние в медицине называется рефлекторный шок или вагусный обморок, если хочешь.

Тимошин снова замолчал, посмотрел на меня, будто ждал ответа на свое «если хочешь». А я как бы срать хотел на всякие вагусные обмороки. У меня было только одно желание — задушить шизика. Но оно, сука, не сработало! Потому что Котов решил вытащить меня не только с того света, но и из-под трибунала. Спаситель, чтоб его!

— Ну и что мы получили в итоге? — продолжил хирург, так и не дождавшись никакой реакции, — От резкого сдавливания пульс упал до минимума, дыхание стало настолько редким, что его практически невозможно было засечь. Ты не задушил врага, Соклов, ты просто… как бы это объяснить…

Тимошин посмотрел на меня с сомнением, будто я — идиот, не способный понять медицинские термины.

— Представь, что человеческое сердце — это мотор. Весьма, кстати, подходящее сравнение. Вот ты этот мотор не вырубил полностью, а заглушил до холостых оборотов. Пока диверсанта везли вместе с тобой, он просто был в коме. Котов смог понять, что это не смерть. К счастью, отек гортани тоже развивался постепенно. Когда гнида попал к нам, он уже начал синеть. Пришлось резать горло и вставлять трубку. Потом, конечно, вкатили ему лошадиную дозу камфоры, сделали непрямой массаж сердца. Мотор чихнул и завелся. Так что пациент жив, дышит через через трубочку, но говорить пока физически не способен. Только постоянно таращит глаза на дверь, будто ждет кого-то. Кстати, он же тут, рядышком. Лежит в соседней палате. Вы оба в изоляторе. Ну его под охраной держат, само собой, а тебя как героя определили в личные хоромы.

Тимошин замолчал. Его физиономия была максимально счастливой. Конечно, дело не в том, что военврач испытывает тайную любовь к диверсантам. Он радовался самому факту спасения человеческой жизни. Кем бы этот человек не был.

А вот у меня в башке творился полный алес. Крестовский жив. Тварь из будущего выжила. Чертова американская дрянь! Отключила меня в самый неподходящий момент. Успей я сделать контрольный выстрел, все бы закончилось.

Значит, он лежит в соседней комнате под охраной… Говорить не может, поэтому его пока не допрашивают.

— Доктор, а что у диверсанта с руками? — спросил я Тимошина.

— С руками? — Он пожал плечами, — Да относительно все нормально. Правое запястье — сложный перелом лучевой кости со смещением. Левая кисть тоже пострадала, суставная сумка порвана. Загипсовали обе. Но это все нестрашно. Месяц покоя и снова сможет работать обеими. Говорить — где-то так же. Ну, может, чуть раньше. К концу второй недели отек начнет спадать. Полноценно голос еще не вернется, будет шипеть, как гадюка. Но если заткнуть дырку и выдавать односложные фразы… Пожалуй что-то получится.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. Значит, писать и говорить шизик не может. Это отлично. Иначе его бы уже заставили строчить признания. А в этих признаниях шизик мог бы очень много рассказать о лейтенанте Соколове. Чисто ради принципа, чтобы не тонуть одному. Ну и в отместку.

В коридоре послышались гулкие, торопливые шаги. Дверь палаты тихонечко приоткрылась. в щель просунулась довольная физиономия Карася.

— А я разве разрешил посещения? — строго поинтересовался Тимошин.

Старлей резко дернулся назад, н потом, видимо, решил, что негоже бравому контрразведчику прятаться от хирурга, толкнул дверь и решительно переступил порог. Следом за Карасем появился и Котов.

— Товарищи офицеры, — Тимошин поднялся с табурета, — Вы иногда ведете себя, как малые дети. Просил же, не беспокойте лейтенанта хотя бы пару дней. Ему нельзя сейчас переутомляться.

— Товарищ военврач, — Андрей Петрович обошел Карася, встал перед хирургом, — Мы ненадолго. Буквально десять минут. Нам парой слов перекинуться.

— Знаю я ваши «пару слов». — Недовольно буркнул Тимошин, — Ладно… Только смотрите мне!

Он потряс указательным пальцем перед лицом капитана.

— Никаких волнений! И не вздумайте выпускать Соколова из палаты. А то он снова побежит ловить врагов.

Хирург усмехнулся и вышел в коридор.

Мишка моментально оказался у койки. Сдвинул пилотку на затылок, уставился на меня сверху вниз с таким выражением лица, даже стало как-то неудобно. Карась явно считает лейтенанта Соколова героем. Что-то типа того.

— Очнулся! Живой, чертяка! — Старлей в избытке чувств ударил ладонью по металлической спинке кровати. — Ну ты и дал, конечно… Голыми руками! Без единого выстрела! Мы из кустов выскочили, а там… Мать честная… В грязи валяется Пророк. Морда синяя, дыхания почти нет. Рядом — ты. Ну как рядом. Почти на нем. Зверюга! Мы то уже думали — все. Ушел снова Воронов.