Гражданская война - Виктор Сергеевич Мишин

– Бля, как хлещет! – выругался Старый, не сдержав эмоций. Крайнов вытащил то, что было явно лишним, из моего бока, и стало даже чуть легче, но, видимо, кровотечение было настолько обильным, что даже Старый охренел.

– Не донесете, кончится раньше меня! – вновь ехидно улыбаясь, проговорил атаман.

– Да заткните ему пасть уже, чего встали? – рявкнул Ваня на находящихся поблизости товарищей, и Анненкова в момент заткнули, причем в прямом смысле. Ему сунули в рот тряпку, предварительно нахлобучив по почкам.

– Старый, он прав… – не знаю кто, но кто-то из наших казаков высказал свое мнение.

– Я буду тащить его на руках столько, сколько нужно! Всем внимание по сторонам, обеспечить отход!

Когда меня подняли на руки, я, наконец, отключился. Куда меня несли, сколько времени, не имею понятия. Очнулся, когда было темно и холодно. Меня просто сковывал кошмарный холод, пронизав всего, до последней косточки. Трясло, сил шевелиться не было, в голове паника и безнадежность. На рот легла чья-то теплая ладонь, а на лоб сырая тряпка. Ужасно захотелось пить, но во рту была Сахара, и язык не шевелился. Боль не ощущалась, лишь какой-то дикий холод и страх. Внезапно пришла мысль, что все, больше не увижу любимую женщину, друзей, не сделаю ничего для страны, о чем так мечтал.

Мокрая тряпка легла на губы, и я инстинктивно стал ее посасывать, пытаясь избавиться от сухости во рту. Вроде как стало чуть легче, но вновь веки стали тяжелыми и глаза закрылись.

Сколько прошло времени, где я и что вообще со мной, не понимаю. Боль вроде как стала менее острой, но все равно, внутри прям жгло огнем. Глаза с трудом, но все же удалось открыть, но лишь для того, чтобы осознать, что я под открытым небом и сейчас день. Никого вокруг не было, и это напугало. Неужели бросили? Посчитали убитым и… Чей-то силуэт возник в поле зрения, рассмотреть не удавалось, глаза резало, и они слезились.

– Кто здесь? Где я? – хрипло выдавил я из себя, но ответа не последовало. Вместо слов кто-то вновь положил мне на лоб что-то мокрое. Голове стало чуть легче, кажется, даже боль притупилась. Вообще, странно, что я сейчас об этом подумал, но каждый раз при ранении, а было их много, у меня начинает ужасно болеть голова. Прямо раскалывается, в прямом смысле, кажется, что в районе висков сейчас просто треснет.

Сколько было таких пробуждений и очередных потерь сознания, не знаю. Каждый раз, приходя в себя, я ощущал чье-то присутствие, но, можно сказать, никого не видел. И самое страшное, этот кто-то ничего не говорил. Меня это и пугало, и одновременно успокаивало. Раз не добивают, значит, скорее всего не у врагов, но кто же это? Почему молчит?

– Эй, ты меня слышишь? – во время очередного просветления в мозгах я вдруг услышал голос. Но почему он такой странный? Понимаю, о чем спрашивают, но также понимаю, что говорят очень плохо. Слова напоминали речь иностранца, плохо знающего русский язык.

– Да, – прошептал я в ответ, сил говорить в голос просто не было.

– Дедушка Ван Ли сказал, вылечит тебя, говорит, что ты сильный.

Чего? Какой, на фиг, дедушка? Ван, кто?

– Ты кто? – выдавил я из себя.

– Я – Тай…

– Кто? – не понял, а скорее удивился я. – Где мои люди? Старый, Крайнов? Где Семен? – отчеканил я, поняв, что язык начал слушаться.

– Тебя оставили у дедушки, просили лечить, он вылечит. Дедушка Ван очень хороший, он умеет лечить любую болезнь!

Какой, на хрен, Ван? Где я вообще?

И тут до меня наконец начинает доходить. Кажется, мозги заработали. Мы же были на китайской стороне, ребята, скорее всего, видя, что я вот-вот кончусь, оставили меня кому-то из местных. Но как они его нашли, такого, тут же кругом войска были? Вот же правдиво выражение о путях Господних. Воистину неисповедимы.

– А где я?

– Твои друзья привезли тебя к дедушке шесть ночей назад, все были ранены, но в седлах держались. Просили лечить, золото предлагали, но дедушка не взял.

– А ты сам-то кто? Почему так плохо говоришь? – удивлялся я не просто так, речь и правда была странной.

– Я Тай, – повторил говоривший, – когда черные люди убили моих родных, дедушка Ван взял меня к себе, нашел на дороге, и теперь я живу у него. Я плохо говорю по-вашему, но у дедушки жил человек, тоже из-за гор, он говорил на этом языке и меня немного научил.

Наконец человек присел передо мной так, что я смог разглядеть его. Мальчишка! Совсем малой мальчишка, лет десять, не больше. Так что же выходит, я где-то в Китае? Говорит он, кстати, хоть и плохо, но все же вполне понятно. Хрена себе приключение…

– Слушай, Тай, а солдаты где?

– Какие? – вопросом ответил мальчик.

– Любые, – уточнил я.

– Здесь нет, здесь вообще, кроме нас с дедушкой, никого нет. Люди боятся этой долины, думают, что здесь живет злой дух, – мальчик улыбнулся, – а тут мы живем, а больше никого.

– А те, кто меня оставил, здесь?

– Ускакали. Обещали вернуться, но пока никого не было.

Позже я увидел и хорошенько разглядел и самого дедушку Ван Ли. На первый взгляд, старичку было лет… Сто. Реально старый дед, лицо все испещрено морщинами, из-за которых его узкие глаза вообще было не разглядеть. Длинная и жиденькая бородка, седая, как и волосы на голове, смотрелась смешно и как-то по-киношному. Этакий монах из Шаолиня, вот же, блин, куда меня занесло.

Очухался я и даже стал осторожно ворочаться на циновке, на которой лежал, не скоро. По моим подсчетам, недели две прошло, а может, и больше. После каких-то противных настоев, что давал мне пить старик, иногда сам, а иногда это делал Тай, меня не редко «выключало». Сколько я проводил времени будучи без сознания, узнать не удалось. Да и не хотелось особо, если честно. Дед объяснялся жестами, показывал мне на место ранения, что-то бормотал, Тай переводил только основное, из его слов было понятно лишь одно, что рана серьезная и я едва не ушел в мир иной, но дедушка Ван обязательно меня «починит». Все слова Тая я описываю уже своими словами, он говорит чудно и часто перескакивает на свой язык.

Примерно в течение месяца, опять же, это мне так казалось, старик что-то со мной делал: осторожно переворачивал и подолгу колдовал над моей раной. Через какое-то время я вдруг понял, что становится легче. Больно почти не было,