Гражданская война - Виктор Сергеевич Мишин

быть растоптанным, увеличивается втрое. Рухнув как подкошенный, в кувырке разглядел и опасность. Всадник наносил удар будучи слева от меня, поэтому перекат я сделал в противоположную сторону. И все же чуть-чуть не успел. По спине как будто кнутом прошли, резкая боль, в одно мгновение вызывающая страх и слабость, пронзила меня до кончиков волос.

Уже на земле, выхватывая запасной пистолет, я понимал, что на этот раз царапиной не отделаюсь. Двойной выстрел, всадник клонится в сторону, но, видимо, крепко держится в седле и не выпадает. Лошадь, напуганная близким хлопком, бросается в сторону от угрозы, и это на какой-то момент оставляет мне шансы на выживание.

В глазах становится темно, боль в спине острая, заставляет вертеться, испытывая пугающее чувство безнадежности. Как сквозь пелену, слышу ржание лошадей, крики, ругань противников и выстрелы. Началась серьезная перестрелка, так иногда бывает в рукопашной, пока все увлеченно дерутся, то забывают об оружии, но как только кто-то один достает пистолет…

– Ну, наконец-то, очухался! Ты давай, командир, больше не пугай так, а то с нас головы снимут, если мы комбрига потеряем!

Я открыл глаза и сквозь пелену разглядел сначала Крайнова, а затем Гришу Бурмистрова. Мужики стояли, склонившись надо мной, и лица их выражали серьезную озабоченность.

– Николай, ты зачем пеший на конницу полез?! – это как раз Гриша.

– Если бы твои ухарцы выполняли приказы без самодеятельности, то и не полез бы… – недовольно пробурчал я, при этом все больше ощущая боль в спине и руке.

– Молодец, командир, настоящий казак! – слышу откуда-то сбоку, но смотреть не хочу, больно шевелиться.

– Да, командир, моя вина, признаю, готов к суду… – Да, мужик явно пересидел в старых порядках.

– Григорий, ты в своем уме? Какие суды? Раздолбайте их уже, тогда и будет всем нам суд. Народный, – пробормотал я недовольно и закрыл глаза. Прикидываться потерявшим сознание не пришлось, я просто уснул, видимо, усталость и нервозность сказались. Очнулся где-то в палатке, а надо мной хлопочет кто-то с твердой рукой. Ощущения так себе, но и не скажу, что адские. Бывало и хлеще, проходили уже.

– Очнулся? Молодец, солдат, жить будешь!

Я скосил глаза, неудобно, лежу на животе.

– Не дергайся, заштопал я тебя, хоть и глубоко, но зарастет, не переживай. Только вот полежать придется недельку, это как минимум.

– А чего так долго?

– Так глубоко рассекли тебя, местами даже кости видно было. Но тебе, вижу, не впервой такое?

– Всякое бывало, – не стал уточнять я, буркнув в ответ: – Где хоть мы?

– Недалече от города.

– От какого?

– Так Верный наши почти взяли.

– Доктор, оставьте нас, – в разговор вмешался кто-то еще.

– Одну минуту, уже заканчиваю, – строго ответил доктор.

– Очнулся, значит?

Я не видел, кто со мной говорит, но вроде по голосу… Шапошников.

– Да вроде, – пробормотал я.

– Долго его не утомляйте, кормить пора, – услышал я вновь голос доктора, он явно уходил, голос звучал где-то в стороне.

– Ничего, потерпит…

Ух ты, какой Борис Михайлович, однако, злой. Я ведь и правда есть хочу, забыл, когда ел в последний раз.

– Ты – идиот? – Ни хрена себе у меня начальник штаба!

– Не понял? – натурально так удивился я.

– Не прикидывайся, ты понимаешь, что ты наделал?

– Соблаговолите объясниться, – когда со мной разговаривают таким тоном, я начинаю язвить, но вежливо. Вежливость злит еще сильнее. Просто перехожу на официальный тон.

– Комбриг лезет в рукопашную, ты сдурел, мальчишка? – вышел из себя Шапошников. Да, с таким настроем «вернется не скоро». Мальчишкой зовет, а самому и сорока еще нет. Смешной такой. Сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

– Я, может, и ранен немного, но идиотом никогда вроде не был, на каком основании вы со мной так разговариваете? – повысил голос уже я.

– На основание того, что место командира – в штабе!

– Место командира там, где ему виднее! Если все командиры будут в штабах заседать, мы войну не выиграем!

– Откуда тебе знать, где и когда должен находиться командир? Что ты знаешь вообще?

– Так, давайте-ка тон сменим. Если бы я не лежал тут кверху жопой, я бы вас уже на дуэль вызвал! – вполне серьезно ответил я, чуть подняв голову и встретившись с глазами Шапошникова. А в них за короткий момент я увидел многое. Главное то, что мой так называемый начальник штаба опасается меня.

– Какие дуэли, ты что, в Царской армии? Так и там они были запрещены!

– Да мне плевать, вы обвиняете меня? Если есть основания, отдайте под трибунал, нет – я не собираюсь вас выслушивать!

– Ты чуть не оставил бригаду без командира! Чем ты думал?

– Борис Михайлович, и правда, сбавьте тон!

Ого, а это еще кто, чего-то не узнаю.

– Да я еще нормально говорю, если бы у него не получилось…

– Так ведь получилось же! – мгновенно подключился я. – Победителей не судят.

– Победитель! Чуть живой лежит, а кичится.

– Мы батарею взяли? Казачков потрепали, чем плохо?

– Ты командуешь своими стрелками, они и должны были выполнять приказ, какого лешего ты сам туда полез?

– Потому что я составляю пару. У нас в отряде шесть пар, убери меня – сразу становится на две винтовки меньше. Потому как пара работает вдвоем.

– Мне плевать на твои выдумки. Тебе поручено командование бригадой, а ты…

– Так, ну-ка, товарищ Шапошников, с этого момента поподробнее. Я с самого начала отказывался, а именно вы в Генштабе начали на меня кричать, заставляя принять приказ и не выделываться. Не так ли?

– Мы считали, ты достойный и умный командир, а ты – мальчишка!

– Я, – начал я уже всерьез, – может, и мальчишка, да только у меня за плечами столько, сколько вы никогда не видели! И не вам мне читать морали, уважаемый начальник штаба. Я моложе вас, младше по званию, но это не дает вам права обращаться ко мне с таким пренебрежением!

Послышались удаляющиеся шаги, а заговорил вновь тот, кого я не узнал ранее:

– Борис Михайлович очень переживал за вас, Николай, вот и наговорил сго– ряча.

– Извините, не вижу, кто вы?

– Я? – послышался смешок. – Комиссар бригады.

– А, простите, Лев Захарович, не узнал, долго жить будете, – усмехнулся и я.

– Надеюсь, – поддержал шутку Мехлис. А ничего он так, юморной, думал, он вообще не знает, как улыбаться, судя по тому, что о нем писали в будущем. Или таким он станет позже, в Отечественную?

– Что, я действительно так виноват?

– Если считать виной ваше безрассудное поведение, то да, виноваты. Впредь, я надеюсь, вы больше не станете так поступать, Николай Васильевич?

– Я понял вас, – согласился я, – там действительно некогда было думать, я привык действовать. Специфика моей работы. Если бы