Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

файлы, которые работают без чужого железа. Готовые программы, привязанные к конкретному терминалу, накопителю или таблице знаков, идут на изучение принципов; перенос откладываем отдельным решением.

Липатов записал и это.

— Формулировку смягчим, — сказал он. — «На изучение принципов»; вопрос переноса пока закрыт. Иначе Кац решит, что мы пришли оценивать их работу свысока.

— Кац и так решит, — сказал Громов. — Но оценит точность.

Морозов встал, подошел к окну и провел пальцем по тонкой полоске инея на стекле. За черным квадратом двора светились несколько окон соседнего корпуса. Где-то там лежали рубилитовые слои, журналы, перфоленты, диски, чужие программы, осторожные люди — и шанс, что завтрашний обмен данными не превратится в катастрофу.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — начинаем с их данных. Что они готовы дать, кто подпишет, кто сверит и как мы поймем, что прочитали именно то, что они подготовили.

— Для демонстрации слишком много условий, — заметил Липатов.

— Это работа, — ответил Морозов.

Липатов закрыл блокнот, выровнял край обложки по краю стола и поднялся.

— Тогда я пойду к себе. Надо переписать это в нормальный порядок, пока вы оба не превратили рабочую договоренность в спор о прекрасном будущем. Завтра утром сверим формулировки.

— Сергей Дмитриевич, — сказал Громов, — если мы превратим рабочую договоренность в спор о прекрасном будущем, вы всё равно придете и вычеркнете половину.

— Разумеется, — ответил Липатов. — Для этого я здесь и нужен.

Он ушел в соседний номер. Дверь закрылась. За стеной послышался короткий скрип стула, потом щелчок настольной лампы: Липатов снова сел за свои формулировки.

Громов подождал несколько секунд, убедился, что Сергей Дмитриевич действительно занят своими бумагами, и только после этого достал из портфеля конверт с дискетой.

— Кстати, — сказал он почти небрежно. — Беспалов мне еще одну радость подложил. Транслятор Си. BDS C. Сказал, под CP/M, для восьмиразрядных машин. Велел смотреть, если я окончательно устану от ассемблера.

Морозов, бравший с подоконника остывший чай, замер со стаканом в руке.

— Повтори.

— Что, «окончательно устану от ассемблера»?

— Нет. Что он дал.

Громов насторожился. Морозов редко оживлялся так резко из-за чужой дискеты.

— Си, — медленно произнес Евгений. — Компилятор. Под CP/M. Небольшой, как они говорят. Ты чего?

Морозов поставил стакан на стол так резко, что чай плеснул на блюдце. Потом вдруг рассмеялся открыто, почти мальчишески. Он прошелся по комнате, вернулся к столу, снова посмотрел на конверт и хлопнул ладонью по подоконнику — обычно он позволял себе лишь сухую усмешку.

— Вот это подарок.

Громов смотрел на него с подозрением.

— Ты радуешься чужому компилятору так, будто тебе выдали персональный машзал.

— В некотором смысле — да.

— Лёш, — Евгений сел ровнее. — Ты сейчас меня пугаешь. Мне Беспалов весь день объяснял, что чудес нет, Кац объяснял, что чужие программы ломаются о чужие терминалы, Липатов объяснял, что каждую радость надо записывать в методику. И вдруг ты радуешься. Значит, либо я чего-то не понял, либо это действительно опасно.

Морозов взял конверт осторожно, будто внутри лежала тонкая пластина с будущим.

— Я радуюсь потому, что теперь, если прижмет, я смогу сам быстро написать часть рабочих программ. Твой участок остается за тобой, а я говорю о разборке данных, таблицах, проверках, форматах, маленьких расчетах. О местах, где ассемблер слишком дорог по времени.

Громов моргнул.

— Ты?

— Я.

— На Си?

— На Си.

Евгений откинулся на спинку стула. В его лице постепенно проступало предчувствие большой несправедливости.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что в твоем две тысячи двадцать шестом году ты писал на этом языке?

— Да.

— На языке, который Беспалов сейчас записал мне на дискету как экзотику для CP/M?

— На его потомке, — поправил Морозов. — Очень далеком. Сильно выросшем. Обросшем правилами, библиотеками, привычками, школами. Но в основе — всё тот же Си. Байты, указатели, массивы, память и знакомая досада от того, что ошибка чаще всего принадлежит тебе лично.

Громов молчал. Потом медленно потер лицо ладонями.

— Значит, я только что получил язык из твоего будущего.

— Из моего будущего ты получил пока только одну ниточку, которая дотянется до него.

— Красиво сказал. Липатов бы сейчас потребовал определить термин «нитка» и указать сечение.

— А потом завел бы для нее отдельную графу в методике.

Громов фыркнул, но тут же снова стал серьезным.

— А второй твой язык? Ты как-то говорил про схемы, про кристаллы, про то, что всё это потом будут делать иначе. Был еще какой-то основной?

Морозов сел напротив. В комнате стало тише. За стеной Липатов перелистнул бумагу; этот бытовой шорох, наоборот, делал разговор более тайным. Алексей говорил негромко, без театральности, но в голосе у него появился тот самый оттенок, который Громов слышал зимой у Золотых ворот: человек из будущего пытался перевести огромную невидимую эпоху на язык, понятный инженеру восемьдесят первого года.

— В двадцать шестом мой основной рабочий язык для схем назывался Verilog. Это язык описания аппаратной логики: текст, из которого потом специальные программы строят цифровую схему.

Громов уставился на него.

— Текст строит схему?

— Текст описывает, как должна вести себя схема. Какие сигналы куда идут, какие регистры в каком такте меняются, что происходит при сбросе, где счетчик, где память, где управляющий автомат. Потом этот текст проверяют, моделируют, переводят в структуру элементов и дальше в кристалл.

— То есть в будущем ты задаешь схему текстом?

— Для цифровой логики такого уровня — да. Представь, что вместо листа с нарисованными вентилями и триггерами ты пишешь: вот регистр, вот условие, вот переход. А программа-синтезатор сама раскладывает это в логические элементы.

Громов подался вперед, явно пытаясь уложить это в своей программистской картине мира.

— Подожди. Когда я транслирую ассемблер или этот твой Си, мой текст превращается в нули и единицы. В команды для уже готовой машины. А когда ты транслируешь этот свой Верилог… во что превращается он?

— В саму машину, — просто ответил Морозов. — Мой текст не говорит процессору, что делать. Мой текст создает процессор. На выходе получается не работающий код, а физическая топология связей. После завода ты держишь мой откомпилированный текст в руках в виде кремниевого кристалла.

Громов уставился на него с почти суеверным ужасом.

— Текст, который при компиляции превращается в кусок железа.

— Да. И