Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

Громов тяжело сглотнул.

— Миллионы?

— Миллионы, потом миллиарды.

— В одном кристалле?

— В одном кристалле.

Евгений тихо сказал что-то непечатное и посмотрел на конверт с BDS C уже иначе: будто в руках у него оказалась не просто дискета, а ключ от чужого, непонятного механизма.

— А Си тогда зачем, если у вас есть этот… Верилог?

— Потому что железо без программ остается железом. На Си пишут системные программы, куски операционных систем, программы для микроконтроллеров, проверочные средства — всё, что живет рядом с памятью и машиной. Си опасный, резкий язык: ошибка там часто прячется дальше, чем в ассемблере. Зато он переносится с одной архитектуры на другую.

— То есть ассемблер для ленивых?

— Ассемблер — для задач, где каждая команда должна быть твоей. Си — для задач, где важнее быстро описать работу с байтами, таблицами, файлами и памятью. Иногда компилятор сделает хуже, чем ты руками. Иногда достаточно хорошо. А иногда он спасет неделю жизни.

Громов прищурился.

— И в твоем будущем на нем пишут серьезные вещи?

Морозов улыбнулся.

— В моем будущем на нем пишут такие серьезные вещи, что если бы я перечислил, ты бы решил, что я тебя разыгрываю. Управление приборами, связь, низкоуровневые части больших систем, программы для маленьких контроллеров. И да, Жень, теперь самое смешное.

— Куда уж смешнее-то?

— Перед тем как проснуться здесь, я работал над кристаллом для бытовой линейки. Дешевый однокристальный контроллер: маленькая управляющая машина в одном корпусе. По сути — мозги для таких приборов, которые человек твоего времени назвал бы чайником, кофеваркой, стиральной машиной или чем-нибудь еще более обидным.

Громов несколько секунд смотрел на него без выражения. Потом спросил очень тихо:

— Для чайника?

— В том числе.

— Микросхему.

— Да.

— Для чайника.

— Для умного чайника, если угодно. Хотя слово «умный» там часто означало, что люди из сбыта придумали прибору лишнюю бесполезную кнопку, которая удваивала цену, но прекрасно смотрелась на рекламных плакатах.

Евгений зажал рот ладонью. Плечи у него дрогнули. Он попытался удержаться, но смех вырвался коротким хриплым звуком, потом перешел в почти беззвучный приступ. Громов согнулся над столом, одной рукой держась за край, другой показывая на Морозова и задыхаясь от смеха.

— Тише, — сказал Алексей, но сам улыбался.

— Подожди, — выдавил Громов. — Сейчас. Сейчас я должен это осознать. Ты приходишь из будущего, рассказываешь мне про миллиарды элементов в кристалле, про язык, который строит схемы из текста, про машины, которые стоят у каждого на столе… а сам в это время делал микросхему для чайника?

Он снова сорвался. Смех стал освобождающим. За последние дни в Зеленограде на него навалились рубилит, форматы, допуски, чужие машины, закрытые кабинеты, люди в очках, которые задают правильные вопросы. И вдруг всё это будущее, с его миллиардами транзисторов, оказалось привязано к кухонному чайнику. К предмету настолько простому, что рядом с ним смешно было произносить слово «кристалл».

— Для чайника! — шепотом повторил Громов и снова прыснул. — Лёша, я тебя умоляю, никогда не говори это Олегу. Он тебя до конца жизни будет спрашивать, сколько тактов нужно, чтобы вскипятить воду.

— Олег бы первым делом спросил про развязку с сетью.

— А Люба — про потребление!

— А Липатов — про методику испытаний чайника в крайних режимах.

Громов окончательно сдался и смеялся уже открыто, уткнувшись лбом в ладонь. Морозов дал ему выдохнуться. Евгений вытер глаза, поднял голову и посмотрел на конверт с BDS C уже без прежней злости.

— Господи. Микросхемы для чайников. Значит, мы тут мечтаем о персональных ЭВМ, а вы там сорок лет спустя снова воюете за чайник.

— За миллионы чайников, — поправил Морозов. — В этом как раз суть. Процессоры расползутся из вычислительных машин в приборы, станки, автомобили, связь, медицинскую технику, игрушки, замки, счетчики, лампы. Сначала люди поставят компьютер на стол, а потом начнут прятать микросхемы и полноценные компьютеры внутрь всего подряд.

Громов перестал улыбаться.

— Внутрь всего?

— Почти всего, до чего дотянутся деньги и фантазия. Иногда разумно, иногда — бессмысленно. Но это произойдет. И там везде понадобится кто-то, кто умеет говорить с железом на уровне отдельных команд процессора и на уровне переносимого описания: вот данные, вот память, вот состояние, вот проверка, вот ошибка.

Евгений постучал пальцем по конверту.

— Си.

— Си. И его потомки. Плюс языки описания аппаратуры, вроде Верилога. Плюс еще множество языков, которые будут появляться, спорить между собой, обещать счастье и частично его давать.

— А наши?

— Что «наши»?

— Мои языки. Ассемблер К580, машинные коды. Да тот же Фортран и PL/I, в конце концов. Всё, на чем я сейчас живу и что так хорошо знаю.

Морозов помедлил. Он понимал, что для Громова язык был профессией, привычкой думать, рукой, которая сама тянется к регистру A, к HL, к стеку, к флагу переноса. Сказать «умрет» значило ударить по человеку, который в нем жил.

— Почти всё уйдет, — сказал Алексей мягче. — Постепенно. Твой любимый Фортран надолго застрянет в узких нишах тяжелой математики у физиков, а PL/I вымрет, как динозавр, не выдержав собственного веса. Ассемблер останется как ювелирный инструмент, но каждый ассемблер привязан к своему железу. Умрет семейство процессоров — вместе с ним уходит и живой язык команд. Его можно хранить, изучать, создавать работающие математические модели (мы называем это словом эмулировать), но писать на нем новую жизнь уже почти некому и незачем.

— К580 тоже?

— Конечно.

Громов посмотрел на свои руки.

— Забавно. Я, значит, сейчас пишу на языке, который обречен.

— Ты пишешь на языке, который нужен сейчас. Благодаря ему будет сегодняшняя машина. Но если ты хочешь понимать, куда всё пойдет дальше, тебе нужен Си.

Морозов кивнул на конверт в руках программиста.

— Си — это не просто один транслятор. Это целая грамматика будущего. Его синтаксис — фигурные скобки, точки с запятой, структура функций — станет родоначальником целого древа языков.

Громов сдвинул брови, пытаясь представить это древо.

— Например?

— Скоро появится C++. Это развитие Си: он сохранит работу с памятью и адресами, но позволит строить сложные программные объекты, описывающие реальный мир. На нем будут писать самые тяжелые, быстрые и требовательные к железу вещи: операционные системы, графику с миллионами точек, системы управления станками.

— То