Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

разум будто бы пробудился после долгой и тягостной дрёмы. Это было сродни тому ощущению, когда с утра, ещё не разлепив толком глаз, ты делаешь первый глоток обжигающе-горячего, терпкого кофе — и мир внезапно обретает чёткость, краски становятся ярче, а мысли перестают лениво ворочаться в голове, выстраиваясь в стройные, логические цепочки. Только здесь эффект был постоянным. Стоило мне надеть перстень, как пелена, о существовании которой я раньше даже не подозревал, начала медленно, но верно истончаться, открывая взору детали, прежде ускользавшие от моего внимания.

Я начал лучше видеть. Нет, не в смысле остроты зрения (с этим у меня и так всё было в порядке), а в смысле восприятия. Я стал замечать мельчайшие трещинки в металле заготовок, которые раньше пропускал; стал улавливать едва заметные колебания магических потоков в рунах, которые прежде казались мне стабильными; стал видеть, как свет играет на гранях кристаллов, и понимать, почему он преломляется именно так, а не иначе. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутноватое, запотевшее стекло, и вдруг кто-то взял и протёр его до хрустальной прозрачности.

Я начал лучше понимать. Сложные концепции, которые раньше требовали от меня часового сидения над книгами и повторного перечитывания одних и тех же абзацев, теперь укладывались в голове с поразительной лёгкостью. Я перечитывал трактат по металлургии, и каждая фраза, каждое описание химической реакции или физического процесса, мгновенно находили отклик в моём сознании, связываясь с уже известными мне фактами и выстраиваясь в единую, непротиворечивую картину. Я словно обрёл способность видеть связи там, где раньше видел лишь разрозненные куски информации. Магия и технология, наука и ремесло — всё это больше не казалось мне отдельными, не связанными друг с другом областями знания, а представлялось единым полем, разными гранями одного и того же кристалла.

И, наконец, я начал лучше осознавать вещи. Это касалось не только интеллектуальных изысканий, но и, что было куда более неожиданным и ценным, моей собственной памяти. Воспоминания о прежней жизни, о Земле, которые раньше были похожи на старые, выцветшие фотографии (размытые, лишённые деталей), теперь начали проступать с пугающей, почти фотографической чёткостью. Я мог закрыть глаза и в смутных, но подробностях увидеть чертёж доменной печи, который когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, тщательно изучал/просматривал в каком-то техническом журнале, готовясь к какому-то проекту. Мог вспомнить химический состав карбида кремния и технологию его производства, о которой читал в университетском учебнике по материаловедению. Мог восстановить в памяти примерную схему воздуховодов и принцип работы центробежного вентилятора, которые изучал ещё будучи студентом.

Эти воспоминания, эти драгоценные крупицы знаний из моего прошлого мира, которые без перстня так и остались бы погребёнными где-то в глубинах подсознания, теперь всплывали на поверхность мутными пузырями, едва я направлял на них луч своего внимания. Это было похоже на то, как если бы я внезапно обрёл доступ к огромной, ранее запертой библиотеке, и теперь мог в любой момент войти в неё и взять с полки нужный том, пусть и зацветшими картинками, и частично смазанным текстом. И, надо сказать, я не преминул этим воспользоваться.

Взять ту же доменную печь. Да, кое-какие сведения о выплавке металла и устройстве плавильных горнов я мог почерпнуть из местных книг и сборников по кузнечному делу, которые мне удалось найти в Библиотеке Висячих Садов и в частных коллекциях Элиаса Зольника. Но все эти источники описывали технологии, соответствующие общему уровню развития этого мира: то есть, по сути, среднего-позднего средневековья. Ни о каких доменных печах в современном понимании этого слова, с их циклопическими размерами, непрерывным циклом работы и производительностью в тонны чугуна в сутки, здесь и слыхом не слыхивали. Сама концепция вертикальной шахтной печи с системой воздуходувных мехов и загрузкой шихты сверху была известна, но её реализация находилась на самом примитивном, зачаточном уровне.

Большую же часть информации, которую я использовал при проектировании и строительстве своей домны, я извлёк именно из восстановленных воспоминаний о Земле. Я вспомнил о футеровке — внутреннем огнеупорном слое, который защищает корпус печи от адского жара и химического воздействия расплавленного металла и шлака. И тут же, словно по волшебству, в моей голове всплыло название идеального для этой цели материала: карбид кремния. Карборунд — вещество с температурой плавления под три тысячи градусов Цельсия, обладающее к тому же поразительной химической инертностью и механической прочностью. Сделать футеровку из карбида кремния означало не просто построить печь, которая выдержит плавку орихалка; это означало построить печь, которая выдержит плавку практически чего угодно, что мне только может взбрести в голову в будущем. Кто знает, какие ещё металлы и сплавы с какими температурами плавления мне придётся обрабатывать, когда я доберусь до более глубоких слоёв магической металлургии?

Кроме того, карбид кремния был идеальным материалом и для тиглей. Вернее, даже не тиглей: я решил, что теперь, с моими новыми знаниями и амбициями, я имею полное право называть их более подобающим словом: ковши. Да, именно ковши, в которые я буду сливать расплавленный орихалковый сплав, чтобы затем разливать его по формам. Обычные глиняные или графитовые тигли, которые я использовал до сих пор, для работы с орихалком не годились. Этот металл, будучи расплавленным, обладал поистине чудовищной химической/температурной активностью и разъедал/расплавлял практически любой известный мне огнеупорный материал, вступая с ним в реакцию и загрязняя сплав. Карбид кремния (в теории) же был практически инертен по отношению к расплавленному орихалку, что позволяло обойтись без сложной и энергозатратной системы магического экранирования, которую мне пришлось бы накладывать на обычные тигли. Это была не просто экономия маны, а это был качественный скачок в технологии, который открывал дорогу к получению гораздо более чистого и однородного сплава.

Но карбид кремния практически не встречается в природе в готовом виде. В естественном виде это соединение существует как редчайший минерал — муассанит. И я что-то не нашел пока о нем никаких упоминаний, а значит: его нужно синтезировать. И тут моя восстановленная память снова пришла на помощь, услужливо подбросив технологический процесс, известный как метод Ачесона. Кварцевый песок и нефтяной кокс (или, за неимением такового, любой другой источник углерода — древесный уголь, например), смешанные в определённой пропорции и нагретые в электрической печи до температуры около двух-двух с половиной тысяч градусов. В моём распоряжении, конечно, не было электрической печи в земном понимании, но у меня была магия. Мой «Кузнечный Жезл» вместе с «Молотом Ваятеля», тройкой перстней, «Клинком Агнбера» и заряженной кольчугой вполне могли