Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Гони! — заорал я. — Всё бросай, гони!

И мы погнали, а сзади, из-за гребня, уже кричали своим уцелевшие враги.

* * *

Началась погоня. Долгий, изматывающий марафон по глубокому снегу, покрытому толстой коркой наста.

Две нарты тащили на себе обмёрзшие байдарки, ловившие каждый порыв ветра как парус. Третья везла припас и Черныша. Собаки уже хрипели, запасных мы поставили всех до единой, и всё равно на любом подъёме люди спрыгивали и толкали полозья руками.

Сзади нас нагоняли свежие упряжки, идущие налегке.

Старший чугач обернулся, посмотрел назад, потом на меня, на байдарки… и ничего не сказал. Ему и не надо было. Без слов было понятно — лодки нас задерживают. Но, черт возьми, как без них преодолевать разломы во льду?

Байдарки я сохранял до последнего. Без них берег переставал быть дорогой: любая полынья, любой обрыв в воду — и ты встанешь. С ними можно было обойти, что угодно.

Но через пару верст стало окончательно ясно, что выбора у нас нет.

— Стой! Режь крепления!

Мы навалились втроём и сбросили первую байдарку в снег — она ухнула боком, обиженно хрустнув обшивкой. Вторую свалили следом. Кузьма выхватил из-под неё мешок, я рявкнул на него, чтобы бросил, и он послушался.

С лодок взяли только оружие, порох, юколу, шкуры и мешочек с образцами. Всё прочее осталось лежать в снегу рядом с ними — большой, хорошо заметный памятник нашей поспешности.

Разгруженные нарты пошли легче. Собаки почуяли облегчение и прибавили.

Сидя в нарте, Фрол с Митрием кое-как зарядили мне штуцер и мушкетон, а затем и свои ружья. Пальцы на морозе не гнулись, порох просыпался мимо, Митрий шипел сквозь зубы. Лепаж остался пустым — на него уже не хватило ни рук, ни времени.

И тут я увидел торосы, они шли поперёк нашего следа длинной грядой, высокие, с провалами и щелями, — и след наш проходил вдоль них, как коридор мимо открытых дверей.

— Все вперёд! — крикнул я. — Не останавливаться, идём, как шли! Прокоп, лёгкую нарту мне и четырёх собак. И все оружие, что заряжено.

Фрол тут же понял, о чем речь.

— Ваше сиятельство, я с вами останусь!

— Пошёл вон.

— Ваше сия…

— Я сказал: пошёл! — Я взял его за отворот и придвинул к себе. — Я вас сюда завёл, я и хвост прикрою. Ещё слово — и пойдёшь пешком.

Он посмотрел на меня мгновение, повернулся и пошёл к нартам. Прокоп отвёл мою упряжку за дальний гребень, привязали вернулся. Но я погнал его следом за остальными — а он ещё оглядывался, зараза, пока не скрылся.

И стало тихо. И в этой тишине ко мне приближались нарты с преследователями. Одна, две… четыре… шесть… восемь.

Стало как-то не по себе. Пока рядом с тобой люди, ты ими командуешь, и на это уходят все мысли и переживания. А вот один, в щели между двумя ледяными глыбами, ты внезапно очень подробно понимаешь, что будет, если враги пойдут не по следу, а возьмут, к примеру, чуть правее… Никто же не прикроет! Да никто даже не узнает, как именно ты погиб!

Ладно, это все пустое. Ставки сделаны, пойнтер тянет карту. Остается надеяться на ловкость рук и крап, а в данном случае — на верность глаза и твердость руки молодого графа. И на мой собственный опыт.

Я лёг, положил штуцер на выступ и стал направлять выдох вниз.

Они шли быстро. Передний остановился, наклонился, рассматривая след, и что-то крикнул назад. Я подпустил их на полсотни шагов, прицелился из мушкетона и выжал спуск.

Выстрел разорвал тишину, у меня заложило уши. Переднего тлинкита развернуло и уронило лицом в снег. Второй, сидевший на нартах, схватил ружье.

В него я стрелял из ружья Прокопа. Попал, пуля опрокинула его навзничь. Мгновение, и я схватил новое заряженное ружье. Вторая нарта уже подъезжала к первой, каюр что-то возбужденно кричал. Мой выстрел выбросил его на снег.

После этого выстрела вся толпа тлинклитов легла разом, как подкошенная. Они начали крутить головами, пытаясь понять, сколько нас.

Взяв напоследок свой штуцер, приложился к оптике прицела. С такого расстояния в раструбе подзорной трубы все казалось просто огромным. Поймав в перекрестье голову недоуменно оглядывавшегося тлинкита, плавно нажал на спуск.

Грохот выстрела, и дым, помешавший разглядеть результаты. Когда он рассеялся, стало ясно, что пуля попала ему прямо в лоб. Это произвело впечатление. Попасть в голову с пятидесяти шагов — это немыслимая меткость. Тлинкиты в ужасе завыли.

Пора было делать ноги. Собрав ружья в охапку, я скатился по обратному скату тороса, добежал до нарты, выдернул кол и заорал на собак. Лёгкая упряжка взяла с места так, что меня чуть не сбросило. Своих я догнал верст через пять.

Меня увидели, и весь караван завопил разом — Кузьма орал что-то невнятное и махал шапкой, Митрий смеялся, Ефимка подпрыгивал у нарты. Даже старший чугач оскалился. Фрол не сказал ни слова, но лицо у него было такое, что я всё понял.

Сработало. Я положил их на лёд, и выиграли для нас время. Я стоял на полозьях, орал на собак и в эту минуту был совершенно счастлив.

Через полчаса Сидор, который шёл замыкающим и смотрел назад, окликнул меня и молча показал рукой. Далеко, у самой кромки берега, снова двигались чёрные точки. К сожалению, их число только выросло, похоже, к погоне присоединились новые участники.

* * *

Погоня продолжалась. Несмотря на имевшиеся у нас запасные упряжки, собаки выбивались из сил. Участки рыхлого снега, в котором маламуты тонули по шею, сменялись полосами с твердым настом, проваливаясь в который, собаки резали лапы, оставляя на снегу вишневые капли.

К концу дня это стало сказываться. Сначала стала припадать левая передняя в упряжке Прокопа, потом села вторая, и её пришлось отцепить и пустить бежать сбоку. В результате скоро заменять уставших собак стало попросту не на некого.

Мы делали, что могли. Облегчая собакам груз, люди по очереди спрыгивали и бежали рядом с нартами. Ефимка держался за баран и хрипел, Кузьма кашлял на ходу так, что я боялся, как бы он не свалился. Черныш лежал на грузе, замотанный в шкуру, и тонко стонал.

А сзади нас настигали свежие упряжки. Их вели люди, которые знали тут каждую складку берега: они то пропадали за мысом, то вдруг оказывались ближе, чем полчаса назад. Пару раз по нам стреляли. С такого расстояния