Негоциант - Виктор Коллингвуд

Солнце скрылось за тучами, и видимость ухудшилась. Чуть погодя пошёл мелкий колючий снег. И тут старший чугач ткнул рукой на юго-запад.

На нас надвигалась белая стена, она поднималась от воды и росла, съедая небо, — не туча даже, а именно стена, ровная, без верха и без краёв. И весь берег перед ней уже курился позёмкой.

Чугач сказал через Тыгака коротко: скоро не будет ни берега, ни следа. Час, может, меньше. А ведь это наш шанс, в пурге мы можем попытаться стряхнуть с себя погоню!

— Скажи ему: свернём, когда я скажу.

Мы шли прямо. Ветер бил в левую щёку всё сильнее, снег пошёл гуще, потом ещё гуще, и было всё труднее разглядеть берег справа. Я оглядывался: чёрные точки сзади ещё были видны. Значит, и мы им ещё видны. Идем, как шли.

Когда снег повалил так, что передняя нарта стала силуэтом, а мы вышли на твердый наст, где следы и так-то почти не видны, а с быстро засыпающим все снегом стали и вовсе неразличимы, я понял, что время пришло.

— Поворот! След в след! Ни один в сторону!

Три нарты одна за другой вошли в устье, точно по колее передней. Я шёл последним и смотрел, что остаётся позади. Зрелище успокаивало: ветер вылизывал колею быстрее, чем мы её нарезали.

Крики преследователей ещё какое-то время слышались слева, оттуда, куда мы шли раньше. Потом стали глуше. Потом их не стало. Мы оторвались!

Ровно через десять минут пришло время расплаты. Белая мгла наваливалась на нас мощным катком. Только что были берег, склон, тёмный кустарник, торосы и небо — и вот нет ничего: ни верха, ни низа, ни расстояния. Идёшь и не понимаешь, поднимаешься ты или спускаешься, потому что глазу не за что зацепиться. Не видно ни передней, ни задней нарты. Впереди белое. Под ногами белое. Белая муть окутала нас со всех сторон.

И тишина, которой не бывает. Ветер ревёт, а тишина стоит — своя, отдельная, за этим рёвом. Это, я вам скажу, самое поганое ощущение из всех, что я знал. В Пномпене меня хотели убить конкретные люди по конкретной причине, и это было почти уютно. Здесь убивать никто не собирался. Здесь было просто всё равно.

Север не злится. Ему на тебя наплевать. Он выморозит и тебя, и того, кто за тобой гонится, и никакой разницы между вами не заметит.

Собаки сбились. Передняя упряжка ушла куда-то влево, и Прокоп нашёл её на голос. Полозья вязли в свежем снегу по самый настил. Люди замолчали, слов всё равно не слышно, а дыхание надо беречь.

Старший чугач подошёл ко мне вплотную, чтобы кричать в ухо. Тыгак кричал следом:

— Говорит: стоять. Ещё час так — уйдём на дурной лёд. Или людей растеряем.

Каждая остановка сейчас была подарком тем, кто сзади. Я стоял и очень хорошо это понимал.

— Хорошо, делаем стоянку!

Нанос нашли шагах в тридцати — плотный ветровой надув у обрыва берега. Митрий с Кузьмой резали снег лопатами и ножами, я и Сидор оттаскивали кирпичи, остальные ставили нарты полукругом с наветренной стороны. Никакого правильного иглу мы, конечно, не построили. Вышла кривая низкая стена, к ней притулилось логово, сверху шесты, шкуры и полог, и всё это надо было ещё придавить снегом, чтобы не сорвало.

Собак уложили с подветренной стороны, они тут же свернулись в комок, прижавшись друг к другу, и позволили снегу себя занести. Черныша мы втащили внутрь.

Легли вповалку, вплотную, упираясь ногами в чужие бока — как в плацкарте на верхней боковой полке, только холоднее и без чая. Жирница коптила в углублении, но тепла от неё не ощущалось. Вход то и дело заметало, и трижды кто-то из нас разгребал его руками.

Погони не было, и быть не могло: в такую ночь никто никого не ищет. Я слушал, как трещит снег над головой, как воет наверху, как рядом дышат девять человек и одна собака. И вот тут меня начало трясти — крупно, стыдно, всем телом, как это всегда и приходит: не в бою, а часов через восемь после.

Полежал, стиснув зубы, пока не отпустило.

* * *

Поутру, когда метель стихла, нам пришлось откапываться, иначе и не скажешь! Люди выбирались из-под снега, отряхивались, отфыркивались и ржали друг над другом. Кузьма вылез с сугробом на голове и был торжественно объявлен белым медведем. Прокоп откапывал собак — те выходили одна за другой, встряхивались и немедленно начинали драться, что означало полное благополучие. Черныш поднял голову и хватил снегу.

Подведём промежуточные итоги! Выжили все, обмороженных нет, простывших, по крайней мере, пока — тоже не видать! Оружие цело. И, главное, вокруг нас лежало ровное белое поле на котором не видно ни единого следа, ни нашего, ни чужого. Снега за ночь навалило столько, что вчерашний день как будто стёрли.

Часа через два мы вышли к проливу. Был он широк, и вдали, за серой водой и белым льдом, поднималась земля — с горами, с лесом, с длинной береговой линией, уходящей на юг.

Чугач сказал слово. Тыгак перевёл:

— Хунаа. Земля и селение. Там живут.

Фрол уже разворачивал карту, придерживая её от ветра.

— Это, ваше сиятельство, у нас именуется остров Чичагова.

Я смотрел на этот остров и потихоньку привязывался по месту.

Пролив скован льдом от берега и от берега — а посередине, где шло течение, тянулась тёмная полоса открытой воды. Ровная, широкая, дымящаяся на морозе. Не перепрыгнуть, не намостить, собак не провести.

Переправиться через неё можно только на лодке, а их не было — бросили, уходя от погони. Это помогло нам спастись, но теперь аукалось. Без просрочки и без скидок.

* * *

Мы двигались вдоль пролива весь день, отыскивая возможность переправиться, но не нашли ни черта. Лёд у берега держал людей и нарты, но метров через двести обрывался в ту самую дымящуюся полосу. Сужения не было. Заберега не было. Брошенной лодки, на которую я, что уж скрывать, всё-таки надеялся, не было тоже.

Снега навалило по колено, нарты вязли, собаки шли шагом. Юколы оставалось на два дня, если кормить всех. Или на четыре, если кормить только собак, — а без собак мы тут вообще никто.

К вечеру второго перехода Сидор, шедший впереди, лёг в снег