Негоциант - Виктор Коллингвуд

днём при погрузке: три пустые, брошенные как попало, и три целые, укрытые от снега рогожей и приваленные плавником. Я уважительно поднял бровь. Чего бы ни опасался Баранов, род Кетля не спешил всё пропить, расходуя ром потихоньку.

К вечеру дом гудел. Я травил истории через Фрола — про кита, про испанца в Калифорнии, про то, как в Петербурге государь ездит в санях без охраны, — и врал, конечно, немилосердно, а Фрол переводил, местами добавляя от себя. Смеялись. Хорошо смеялись, по-настоящему.

Вот тогда я и вытащил мешочек.

— Спроси, — сказал я Фролу и высыпал на ладонь корольки.

Разговор не оборвался, но стал тише. Кетль взял один, поднёс к огню, повертел. Передал соседу, тот — дальше. Корольки обошли круг стариков и вернулись ко мне.

Рядом лёг кусок руды, притащенный мной с Медной — тяжёлый, пёстрый, с красноватыми и синими отсветами на изломе.

— Спроси прямо: видели такое в своей земле? Не в торговле, не привозное — у себя.

Фрол спрашивал долго, потом ещё раз, потом переспросил старшего у очага. Тот отвечал коротко.

— Не знают, ваше сиятельство, — сказал Фрол. — Кетль говорит: такой камень красивый, но на нож не годится. Про такое место не слышал. Старик говорит: медный камень видел у людей с материка, тот приходит торговлей, но другой.

— А в скалах? В ручьях? Пусть подумают.

Подумали. Поговорили между собой — я по лицам видел, что говорят честно, без хитрости: перебирают, вспоминают, спорят. Один назвал какое-то место, другой махнул рукой.

— Говорят, нет такого. И тот камешек, что он видел, чуть другой.

Они даже сыскали и показали мне кусок колчедана, игрушку для детишек. И правда, отличался. Я предположил, что это чистый медный колчедан, без примеси железа. На всякий случай выменял на серебряный гривенник. Поменялись охотно, но это была именно мена. В монетке видели не средство платежа, а редкую безделушку, которую можно нашить на одежду или вплести в волосы.

На Ситке покажу нашим «медных дел мастерам», пусть оценят. Да и лишний образец не помешает.

Я сидел у огня в тепле и сытости, среди людей, которые двое суток назад были мишенями в моём прицеле, а сегодня кормили меня рыбой, — и разведка моя опять упёрлась в пустоту. Ни меди, ни золота, ни зацепки.

Давить я не стал. Люди приняли меня как гостя. Они не обязаны знать, что лежит у них под ногами.

Утром чугачи сказали, что дальше надо идти к Ши-Атике. Фрол перевёл название и добавил своё:

— Это, Ваше сиятельство, земля Ситки. Ново-Архангельск наш там.

Я прикинул путь по берегу и уже видел эти нарты, и снег по колено, и собак, которым это всё поперёк горла, — но тут вмешался Кетль.

Через Фрола он объяснил просто: зачем по снегу? Загрузим людей, собак, нарты и мешки в баты, пройдём вдоль островного берега — вода своя, знакомая, — и высадим там, где идти будет удобно. Два дня против шести.

Спорить не хотелось. Действительно, по воде быстрее и надежнее — по крайней мере, когда нет шторма.

Грузились у скалы, к которой удобно подходили лодки. Таскали разобранные нарты, мешки, упирающихся собак; я стоял выше по камням и следил, чтобы ничего не забыли — за трое суток мы уже дважды бросали вещи, и третьего раза мне не хотелось.

И тут из-за гор впервые за несколько дней показалось солнце.

Низкое, зимнее, слепящее. Оно легло вдоль пролива длинным жёлтым лучом, и скала передо мной вдруг перестала быть серой.

По свежему сколу, там, где недавно отвалился пласт, шла белая полоса кварца. И в ней что-то горело. «Слюда!» — подумал я сначала. Её тут полно, блестит на любом камне. Я подошёл ближе и присел на корточки. Нет, это не слюда, та даёт мелкие плоские блёстки, рассыпанные по всей породе, и они белесые, стеклянные.

Может быть, медь? Я уже насмотрелся на её руды и знал, как они могут играть. Но нет, не видно ни присущей зелени, ни красноты, ни радужной побежалости.

В белом кварце лежала рваная жёлтая нить. Толщиной в конский волос, местами шире, с маленькими лепестками, будто вдавленными в камень. Мягкий, густой, тяжёлый цвет, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз видел его вот так, вблизи. Луч сдвинулся, и по камню поползла тень. Я продолжал смотреть. На солнце снова сверкнула тонкая жёлтая нить.

Золото. Жильное золото!

Глава 13

— Фрол, давай сюда топор! — не веря своим глазам, сдавленно просипел я.

Недоумевающий Мезенцев вручил мне походный топорик. С третьего удара я отбил обухом кусок кварца ладони в две, и на свежем изломе опять блеснуло — та же рваная нить, только теперь она лежала у меня в руке.

Взять образец, запомнить место, идти грузиться. Именно так я запланировал. Через минуту оказалось, что белая полоса уходит вправо и вверх, под наклоном… и надо же понять, докуда она тянется, верно?

Через четверть часа я стоял на карнизе саженях в трёх над галькой и долбил обухом по камню. Ещё через полчаса слез, обошёл скалу понизу и нашёл второй выход кварца — шире первого.

«Ещё один, и всё!» Так говорит каждый, кто не собирался напиваться.

Золото попадалось не везде. В одном сколе густо, в трёх подряд пусто, потом опять густо. Как в покере, когда пошла карта: ты уже знаешь, что пора вставать из-за стола, но следующая сдача же может быть лучше. И следующая. И «ещё одна, последняя»!

Я всегда считал «золотую лихорадку» болезнью идиотов. Немытые мужики с лотками, бросившие дом ради тени надежды, которая, к тому же, сбывается ох как нечасто. В казино я насмотрелся на людей этого сорта: человек заходит на полчаса, а выходит через сутки без часов и без штанов! Причём, что характерно, всю дорогу он совершенно уверен, что полностью контролирует ситуацию. Умный, полагал я, зарабатывает не на золоте, а на дураках, которые за ним побегут.

В теории всё выглядело разумно и здраво, вот только сейчас «умница-разумница» сам ползал по обледенелому камню на карачках, обдирая пальцы к чёртовой матери, и всё никак не мог остановиться.

Сначала за мной пришёл гребец Кетля. Постоял, показал на воду и сказал что-то короткое.

— Иду, иду! — крикнул я. — Последний, и всё!

Он ушёл, а я повернулся к скале и увидел новый излом.

В следующий раз Кетль явился