Негоциант - Виктор Коллингвуд

Ядро прошло вдоль строя и ударило вторую лодку слева — попали с первого раза, что для здешней артиллерии было почти неприлично. Я видел, как у баты разошёлся борт, вёсла встали дыбом, гребцы повалились друг на друга, и её потащило боком.

И всё! Строя врагов больше не было. Тлинкиты вразнобой открыли огонь по судну. Пули щёлкали в борт, стрелы стучали и цеплялись за снасти, кто-то на палубе присел за фальшборт. Сукин не стал глупить и отвечать ружейным огнём. Зачем? Он продолжил манёвр, поворачивая на бегущих.

Одна бата решила проскочить перед самым носом. Гребцы изо всех сил налегли на вёсла, лодка рванула, и они почти успели.

Сукин не отвернул. Форштевень вошёл бате в бок с сухим коротким треском, как при встрече фуры с легковушкой. Бату сложило, вздёрнуло кормой и утопило под скулой судна, тлинкиты посыпались в воду, как горох.

Другая шарахнулась в сторону от столкновения, поймала бортом уходящую волну и опрокинулась сама, безо всякой помощи.

Но меня сейчас волновала та, что упрямо шла на нас, не сворачивая, будто вокруг вообще ничего не происходило. Воины стояли в рост, гребцы выкладывались, и до нас им оставалось саженей тридцать.

Что ж, посмотреть со стороны, как нас спасают, не получается!

— Бей! — заорал я.

Штуцер лёг на плечо. Воспользовался я открытым прицелом, всё равно от трубы на такой дистанции никакого толка, поймал момент, когда обе баты подняло на волне, — и выстрелил в того, что стоял с ружьём. Его смахнуло за борт, будто ветром.

Митрий с Кузьмой стреляли по гребцам, и били хорошо: два весла разом упали в воду, их бату повело. Фрол пальнул из мушкетона, промазал и тут же начал перезаряжать. Ефимка сбил поднявшегося на носу — тот схватился за живот и сел.

Их лодка потеряла ход. Из неё ещё пустили пару стрел, но тут в них полетели стрелы с двух наших оставшихся бат, кто-то во вражеской бате проорал команду, и она стала отходить от нас. Тем временем пушка ударила во второй раз.

Ядро вошло одной из бегущих бат в нос, и та мгновенно набрала воды и встала. Третий выстрел достал следующую. Ещё одна, шарахаясь от подранка, налетела на него бортом, и обе завертелись на месте, черпая воду.

Всё это заняло минут пять. Из девяти лодок на плаву осталось четыре, и эти четыре уже никуда не рвались — они гребли к берегу, врассыпную, каждая к своему куску гальки.

— Не уйдут! — крикнул я. — Иван Андреевич, дави их!

«Елисавета» пошла было за ближайшей парой и встала.

Нет, не напоролась на камень — Сукин был не дурак, — но дальше начиналась отмель, лодка там спокойно пройдёт, а корабль с его немалой осадкой — нет.

Мы смотрели, как четыре баты уткнулись в гальку. Из них горохом посыпались люди — с ружьями, с луками, кто-то тащил раненого. Все они, не оглядываясь и не пытаясь спасать лодки, быстро поднялись вверх по камням и растворились в чёрном ельнике.

Ушли дворами, сука. Тридцать секунд — и никого.

— Высаживайте моих людей! — я уже был у борта. — Десять человек, ружья заряжены. Мы их в лесу достанем!

Сукин повернулся ко мне. Он не орал и не отмахивался, нет — выслушал до конца, а потом сказал ровно и негромко, так, чтобы слышал я, а не палубные:

— Не высажу, Ваше сиятельство.

— Иван Андреевич…

— У меня двадцать два человека команды, они по морю ходить выучены, а не в лесу воевать. Тлинкитов ушло слишком много, и лес их, не наш! Они среди деревьев всю погоню легко положат! — Он помолчал. А потом добавил мягче— И вас я туда не пущу, не за тем спасал.

Крыть было нечем. Но обидно до зубовного скрежета. Получается, даже угнать вражеские баты мы не можем из-за возможной засады. С берега стреляют быстрее и точнее, чем с перегруженной лодки, а там их сорок человек. Нет, рисковать нельзя.

— Тогда лодки, — сказал я. — Раз хозяев не достать — оставьте их пешими!

Вот это Сукину понравилось. У него аж усы дрогнули.

«Елисавета» подобралась к отмели настолько, насколько позволяла глубина, и пушку перевели на брошенные баты. Стреляли неспешно, как в тире, поправляясь после каждого выстрела. Первое ядро подняло щепу. Второе развалило корму. Дальше пошло веселее.

Четыре лодки превратились в кучи мокрого дерева на гальке. Занятие это, в общем, дурацкое на вид — жечь тачку, когда угонщик уже ушёл огородами. Да ещё и тратить драгоценный порох. Вот только бата в здешних местах тоже не копейки стоит, да и изготавливать её много времени и труда занимает.

Мы ограничивали противника в мобильность и снижали шансы на спасение конкретно у этих, что скрылись на берегу.

Из воды тем временем подбирали живых. Шлюпка ходила туда-сюда, матросы вылавливали баграми и руками — кого за шиворот, кого за волосы. Кое-кто уже и не трепыхался: в такой воде человек за десять минут перестаёт быть воином и делается мокрым трясущимся мясом.

Потом настала и наша очередь. Мы подошли к борту, и сверху полетели концы. Первыми подняли собак — в петлях, по одной, как в Ново-Российске, только на этот раз никто не смеялся. Черныша Ефимка передал наверх на руках. Потом полезли люди.

Я перевалился через планширь и оказался среди своих. Степан стоял у самого борта — без шапки, в распахнутом кафтане — и не говорил ни слова, только тряс мне руку и мотал головой. Мне сунули в руки горячее питьё, одновременный ор множества людей слился в непонятный гул. Кузьма обнимался с матросами, будто вернулся с войны, а не с прогулки в тринадцать дней. Хотя-я… может, он и прав!

А после всё это как-то само стихло. Убедились, что наши все живы, Прокоп проверил собак: обошёл всех, осмотрел лапы, обругал двоих за драку и только тогда сел на бухту троса. Черныша уложили в затишке у камбуза, и он немедленно уснул.

Самому не верилось, но мы снова выкрутились! Кетль с несколькими своими поднялся на судно: пленных надо было допрашивать, а без него мы бы половину не поняли. Три баты с оставшимися гребцами двинулись за нами налегке.

* * *

Отпустило меня только на палубе, и первое, что я сделал — полез к Сукину требовать войны.

— Иван Андреевич, надо собрать людей в Ново-Архангельске, вернуться сюда и прочесать