Долгожданная кража - Евгений Васильевич Шалашов

Зинаиде явно хотелось выговориться. Видно, совсем дело плохо, если некому душу открыть, кроме милиционера.

– Захочет девочка, сможет потом в институт поступить, на заочное, – попытался я утешить Зинаиду, но та только поморщилась:

– Выучится, работать пойдёт, какая уж там учёба? А потом парни начнутся, она у меня девушка справная, красивая. Не в меня. Ладно, если замуж возьмут, а не то как я – принесёт в подоле. Но аборт я девке делать не дам. Уж лучше пусть с ребятёнком сидит, чем убийцей стать.

Интересно, а Зинаида в церковь не ходит? Вроде возраст ещё не тот, рановато, но кто знает? Очень уж у неё рассуждения такие, христианские и всепрощающие. А то, что сама согрешила, ну так что ж, и такое бывает. Кто в этой жизни без греха?

– Если принесёт – всё равно внук, – хмыкнул я.

– Так кто спорит-то? Принесёт – вырастим, не обратно ж пихать? Но лучше, чтобы у доченьки другая судьба была.

Я тоже с этим не спорю. По себе знаю, что детям желаешь лучшей доли, нежели у тебя. Но не стану бога гневить, на свою долю никогда не жаловался. Всё, что со мной произошло – всё моё!

Так вот мы и дошли до дворницкой. Зашли в тесную комнатёнку, где лежали орудия труда: пара голиков на черенках, лопаты и увесистый, судя по всему, ломик. Рядом ещё один, пожиже, с приваренным на конце топором. А на мешке с песком (или это соль?), на газетке, и лежит пальто – аккуратно сложено и тряпкой чистой прикрыто.

Надо хотя бы простенький акт изъятия составить, понятых пригласить. Но понятые – это вероятность огласки. А мне что-то не хочется такого развития событий. Притащи сюда понятых, и всё – сразу пойдут сплетни. А они бывают похуже всяких официальных характеристик. И вообще, как в том анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался. А если до её Любоньки дойдёт – как тогда девчонке жить со всем этим? Так что, да простит меня Великий УПК, акт изъятия будет, но потом. Главное, чтобы Гришка Ивойлов оказался на месте, когда я в райотдел зайду. А зайти всё равно придётся.

Ну вот, пальто у меня в руках. А делать-то со всем этим теперь что? Тащить эту дурочку в милицию? Формально это самый правильный шаг. Сама виновата. Была бы на её месте какая-нибудь алкашка – ни минуты бы не сомневался. А с этой – ни рука не поднимается, ни ноги не идут, ни голова не согласна.

Надо бы пальто ещё чем-то перевязать. О, спасибо дяде Пете Верёвкину, Задорову то есть. Верёвочка-то в кармане. Полезная штука! Помнится, в той жизни я долго отвыкал таскать в кармане верёвку (зачем она замначальника УВД?), но в этой привычка очень быстро вернулась. И кстати. Вот ею-то я пальтишко Ниночкино и перевяжу.

– Товарищ милиционер, а вы меня сразу арестуете или можно домой зайти? Я бы хоть бельё чистое взяла, щётку зубную да порошок. В тюрьме-то, небось, не выдадут? Что ещё-то брать, не подскажете? Кружка своя тоже, поди, нужна? А то у меня есть эмалированная.

Зинаида говорила всё это тихо и размеренно, как будто простыми словами хотела подчеркнуть обыденность происходящего, заслонить ими от себя самой свою маленькую трагедию. Только дальше получилось плохо.

– А с Любонькой-то как теперь? В интернат или в детдом прямо? У меня ведь и нет никого…

И тут размеренный голос её дал трещину. Это меня окончательно добило.

– А теперь, Зина, – отчего-то назвал по имени, а не по имени-отчеству. – Ступай-ка ты домой!

Зинаида повернулась ко мне – в глазах слёзы.

– А как же? А почему не в тюрьму?

Мне нынешнему шестьдесят пять – это в башке, ей – тридцать шесть. В дочери мне годится. Так бы вот взял, да и треснул верёвкой. Дура! Всё понимаю, жалко мне женщину, но всё равно – полная дура! И Нинку свою жалко. Без пальто бы осталась. Но Нинка – она тоже дура. Пальто своё несчастное теперь получит, но из-за глупости собственной и упёртости дурацкой такого парня лишилась. А самый главный дурак здесь – это я. Вместо того, чтобы воришку в отделение тащить, отпускаю. Гуманист, тоже мне!

Зина смотрит на меня и ждёт ответа. Стараюсь говорить как можно убедительнее:

– Зинаида Ивановна, отправлять вас в тюрьму нет никакого резона. В тюрьме настоящих преступников и без вас хватает. Идите домой, только твёрдо пообещайте мне не предпринимать никаких шагов под воздействием нашей сегодняшней встречи. Никому ничего не говорите и вообще ведите себя как можно естественнее, как будто ничего не случилось. Обещаете мне?

Мы к этому времени вышли на улицу. Зинаида заперла свою подсобку и ответила мне не сразу. Какие-то мысли всё ещё тревожили её. Потом она подняла на меня глаза и произнесла:

– Обещаю.

Тут тревога всё-таки прорвалась наружу.

– А ночью какие-нибудь другие милиционеры за мной не приедут?

Видя моё недоумение, пояснила:

– Чёрный воронок ведь всегда по ночам приезжает…

– Не приедет, – успокоил я её. – Но повестку для допроса к следователю вызвать могут. Спокойно приходите и рассказывайте всё без утайки. Да и я, может быть, побеспокою вас на днях ещё разок.

А дальше я сказал такое, что совершенно не красит опытного сотрудника. Может быть, мне даже придётся пожалеть об этом когда-нибудь:

– Зина, главное, чтобы вы сейчас не наделали никаких глупостей. И тогда у вас будет шанс не попасть под суд, по крайней мере под народный. Вы меня поняли?

Зинаида покивала мне головой в знак того, что всё ей понятно. Потом вроде как собралась мне что-то сказать, но не сказала, а только неловко взмахнула рукой, то ли прощаясь, то ли в ответ каким-то своим мыслям. На том и расстались.

С пальто я припёрся к себе в общагу, не в спецкомендатуру же его тащить. А в райотдел к следователю пока рановато. Есть необходимость сначала кое над чем поразмыслить немного. Старожилов посидит за дежурного, пока его гаврики со строек не вернутся, а я чайку попью и мысли в порядок приведу.

Развернул свёрток, проверил на всякий случай, цело ли пальто. Запах духов ещё не выветрился. А ещё – тонкий, почти неуловимый запах моей жены. Его-то ни с чем не перепутаю. Заварил себе чай прямо в кружке, накрыл листом бумаги, призадумался. И каковы мои дальнейшие действия?

Может, попросту отнести пальто Нине – и все дела? Тебе пальто надо было? – Вот оно!