Погоня за судьбой - Ди

подвал я не вернусь — я слышала, как там, во тьме, пролётом ниже, что-то шаркает и сопит, и мысль о том, что это заметит меня, сжимала кишки в узел. Вперёд не пройти. Значит, останусь здесь и буду сидеть в ожидании голодной смерти. Но Алиса… Она же там, одна. Что с ней будет?

«У неё есть последняя пуля», — пыталась я самооправдаться. — «Она умная, она знает, что делать. И если выхода не будет, она… тоже знает, что сделать».

«И поэтому ты её оставила», — бросила другая часть меня. — «Дала ей инструмент и помахала ручкой».

«Но другого выхода не было… Другого выхода нет».

«Для тебя — нет. А для неё? Какой выход ты ей оставила?»

Я сидела, привалившись спиной к холодной стене, и слушала, как внутри спорят два голоса. Или три. Или десять — они множились, как трещины на стекле под давлением, и каждый из них был прав, и каждый обвинял, и каждый требовал невозможного.

«Она сейчас сидит и смотрит на пистолет», — шептал один. — «Представляешь? Сидит в темноте и смотрит на пистолет, который ты ей дала. И думает: «Лиза сказала, что это мой шанс». И уже почти поверила, что этот шанс стал единственным».

«Нет!» — возразил другой. — «Она сильнее. Она пролезла через решётку, она выжила в своём доме одна, она собирала ягоды, пока ты спала. Она справится!»

«Пролезла… куда? В объятия ещё одного монстра? Она — просто ребёнок во тьме».

И голоса смолкли. Потому что добавить было нечего.

Слёз не было — они кончились. Я просто сидела во тьме и слушала, как где-то далеко, за стальной дверью, ревут и топочут те, кто когда-то были людьми. Их голоса сливались в один сплошной, монотонный гул, и в этом гуле мне слышались слова. Нет, не слова… Обрывки, интонации. Вот этот, сорванный в резь — он будто звал кого-то по имени. А тот, высокий, почти визгливый — смеялся. Они не просто выли — они разговаривали, и я… слышала в этом рёве и рыке знакомые голоса. Голос Рамона, когда он в последний раз пытался узнать меня и не смог. Голос Лео, когда он уходил к церкви. Голос Марка, который я уже почти забыла — он звучал в этом хоре так отчётливо, что я вздрогнула и открыла глаза.

Ничего. Только тьма и далёкие хрипы за дверью.

«Ты сходишь с ума», — констатировал голос в моей голове. Мой собственный — холодный, спокойный, как врач у постели очередного безнадёжного больного. — «Это нормально. Это этап. Сначала ты слышишь их голоса в шуме, а потом — в тишине. Потом ты начнёшь с ними разговаривать. А потом уже не сможешь отличить их от своих».

— Заткнись, — прошептала я.

Внизу раздался стон — сиплый, детский, вопросительный. Меня услышали — и я вовсе перестала дышать.

Зажмурилась. И перед глазами встала картинка — не из памяти, а из какого-то другого, невозможного мира. Алиса сидит на крыльце дедушкиного дома, а рядом с ней — я. Та, другая, которая умеет печь пироги и знает, на что у Алисы аллергия, а на что — нет. И мы смотрим на закат, и она спрашивает: «А завтра мы пойдём на батуты?» «Конечно», — отвечаю я. — «И в детский городок. А потом поедим что-нибудь вкусненькое». И она улыбается. И я улыбаюсь, и где-то на периферии этого невозможного мира стоит Марк, скрестив руки на груди, и смотрит на нас с какой-то странной, грустной гордостью.

Я открыла глаза и зажала рот руками — чтобы не расхохотаться. Не смех, а свистящий, приглушённый, лающий кашель вырвался из груди, который мне огромных усилий стоило задавить. Картинка была такой прекрасной и такой невозможной, что впору было признать: да, я сошла с ума. А на эту идиллическую картинку накладывалось ожидание. Я вслушивалась в эту тьму в ожидании выстрела, который принесёт облегчение, ведь тогда я буду точно знать. Тогда я смогу успокоиться и просто пойти вниз, к ним, потому что от меня перестанет что-либо зависеть…

Я давилась диким, беззвучным смехом, а слёзы наконец потекли по щекам — горячие, злые слёзы, которые было невозможно остановить…

И в этот момент я почувствовала движение воздуха. Не ветер, не сквозняк — просто прикосновение. Лёгкое, как дыхание спящего ребёнка, оно скользнуло по моей щеке — и исчезло.

Я замерла. Внутренние голоса смолкли разом, будто кто-то выключил их рубильником. Осталась только я — и это движение воздуха, которого здесь быть не могло.

Я подняла живую руку и медленно, как сомнамбула, провела ею в воздухе над головой. Пауза. Ещё одно движение — и кожа ощутила перепад температуры. Прохладный воздух шёл откуда-то сверху.

Я встала. Мехапротезы едва слушались, но я встала. Потянулась вверх, насколько хватило роста, и пальцы наткнулись на холодный металл. Решётка. Вентиляционная решётка под самым потолком. Я провела по ней ладонью, ощупывая крепления. Четыре точки. Небольшой люфт — болты закручены не до конца. Если рвануть, она соскочит с креплений — и тогда у меня будет несколько секунд, чтобы залезть внутрь.

Нащупав сбоку дверную ручку, я сориентировалась в пространстве, аккуратно взялась за прутья — и вдохнула. Выдохнула. Вдох, выдох… Ритм. Раз… Два… Три! Дёрнула что было сил.

Жалобно застонав, решётка осталась у меня в руках, но тут же пальцы предательски разжались, и железяка выпала, загрохотав по полу — со звуком, с каким на асфальт заваливается подъёмный кран.

Я почти физически ощутила, как внизу, во тьме, одновременно открылись глаза. Десятки, десятки глаз — они не видели меня, но они поняли.

Ногу — на ручку! Соскользнула… Ещё раз!

И тогда снизу пришли звуки. Шелестела одежда, тонко, неестественно и страшно хрипели голоса, топали маленькие башмаки.

Рывок! Я вновь вскочила на ручку двери, пальцы заскользили по металлу, и, оттолкнувшись, я повисла в прямоугольнике вентшахты, свесив ноги вниз. Вперёд, вперёд! Цепляясь руками за стенки, я втаскивала себя, а внизу кто-то схватил меня за штанину. Жуткое, суетливое дыхание десятков глоток заполнило закуток, в котором я только что сидела, а я отчаянно рвалась вперёд, в неизвестность, в чёрное жерло прямоугольного пыльного зева.

Спустя долгие секунды я лезла вперёд — так быстро, как никогда в жизни…

Я не знала, сколько ползла. Время в вентиляции потеряло свой смысл — были только металл под ладонями, пыль в горле и шелест — моей одежды, мехапротеза о стенки и жадных рук по стенам позади. А где-то впереди брезжил свет — не электрический, а тот,