Не тот Хагрид - Алексей Савчук

магических ингредиентов в подвале изменилась до неузнаваемости. Раньше полки были заставлены вязанками и мешками с сушеными травами, связками кореньев, глиняными горшками с настоями — все сырье, полуфабрикаты, которые еще предстояло обработать покупателям. Теперь же их место заняли аккуратные ряды запечатанных воском стеклянных флаконов разных размеров — от крошечных пузырьков с концентрированными эликсирами до литровых бутылей с лечебными отварами. Рядом стояли керамические горшочки с мазями для скота, каждый с аккуратной этикеткой, написанной папиной ровной рукой. Связки сушеных трав тоже остались, но их стало меньше — большую часть Роберт теперь перерабатывал в готовую продукцию.

Все это папа начал регулярно отвозить на продажу — в Косую аллею, в Хогсмид, даже в те магические лавки в других городах, которые мы с ним посещали. Но экономический эффект от этой реорганизации оказался не таким уж впечатляющим, как я поначалу ожидал.

Проблема была не в производстве, а в сбыте. Отец по-прежнему продавал большую часть своей продукции местным фермерам и лесникам. Это был стабильный, но очень ограниченный рынок. Чтобы выйти на новый уровень, нужно было пробиваться в Косую аллею, в крупные аптеки и лавки артефактов. А там была своя мафия.

— Понимаешь, Рубеус, — говорил отец, когда мы обсуждали это, — в Косой аллее всё давно поделено. У каждой крупной аптеки есть свои поставщики, с которыми они работают десятилетиями, а то и вообще веками. Они не будут покупать зелья у неизвестного лесничего из глуши, даже если они дешевле и качественнее.

— А если открыть свою лавку? — предложил я.

— Это стоит огромных денег. Аренда помещения в Косой аллее — сотни галлеонов в год. Плюс зарплата продавцу, налоги, взятки чиновникам из Министерства… Нет, это нам не по карману. Это будет совсем не выгодно.

— А как насчет Хогсмида?

— Там та же история. Деревня маленькая, все друг друга знают. Новые игроки там не нужны.

Я видел, как он переживает. Он улучшил производственную базу, но не мог реализовать её потенциал. Он был как фермер, вырастивший больший, чем обычно, урожай, но не имеющий возможности его продать.

Однажды вечером, когда отец в очередной раз сидел над бухгалтерскими книгами, подсчитывая доходы и расходы, я не выдержал и спросил:

— Пап, а на сколько мы зарабатываем больше теперь? Когда ты делаешь готовые зелья вместо сырья и серьезнее перерабатываешь все эти ингридиенты?

Роберт отложил перо и задумчиво посмотрел на цифры.

— Процентов на двадцать-тридцать, — ответил он честно. — Не так много, как хотелось бы. Проблема в том, что я не мастер-зельевар, не артефактор и не рунолог. Я знаю базовые рецепты, простые составы — то, что нужно фермерам и лесникам. Но сложные, по-настоящему дорогие вещи… для них нужны годы обучения, которых у меня нет. Профессиональные зельевары, например, вроде Слизнорта из Хогвартса могут варить эликсиры, за которые платят сотни галлеонов. Я же делаю народные средства, которые в лучшем случае стоят два-три галеона, чаще еще меньше. Та же история и с другими продуктами.

Я слушал, и мне становилось понятно: отец не рассчитывал на огромные прибыли. Он просто боролся за каждый лишний галлеон, выжимая из своих умений и ресурсов максимум возможного.

— Но даже эти два-три галлеона с каждого флакона складываются, — продолжал Роберт, снова склоняясь над книгами. — За месяц выходит дополнительных двадцать-тридцать галлеонов чистой прибыли. Это не богатство, но это подушка безопасности. Это запас на черный день. А черные дни, судя по твоим словам, впереди.

Я кивнул. Понимал его логику. В мире, где грядет война и кризис, даже небольшие дополнительные доходы могут стать разницей между выживанием и бедствием. И папа, судя по всему, решил бороться за каждую возможность укрепить наше положение — не ради роскоши, а ради надежности.

Глава 17. Британская колдомедицина

Минул месяц с тех пор, как моя жизнь перевернулась, а наш дом превратился в хорошо укрепленную и автономную крепость. За это время отец полностью наладил работу расширенного хозяйства: новые плантации магических трав прижились, местами даже начали давать первый урожай, яблони и груши в магловском лесу окрепли, а на построенной ферме уже вовсю кипела жизнь под присмотром Уильямсов. Все механизмы были отлажены, и Роберт наконец смог выдохнуть и переключить свое внимание на главную, так и не решенную проблему — природу моего «дара».

И он погрузился в исследования с той же методичностью, с какой укреплял наш дом. Это был его личный крестовый поход, в который он, однако, не посвящал меня напрямую. Я лишь видел его результаты.

Я видел, как на его столе появляются книги с названиями вроде "Аномалии магического развития", "Пророческие дары и их проявления", "История великих провидцев и оракулов". Он изучал случаи спонтанных пророчеств, магического сомнамбулизма, даже одержимости. Он искал хоть какое-то рациональное, магическое объяснение тому, что происходит со мной.

Иногда, когда он думал, что я не слышу, он тихо читал вслух особо интересные места. Так я узнал о мальчике-полукровке из XVI века, который мог предсказывать погоду с невероятной точностью. Или о девочке-ведьме из Средневековья, которая во сне видела события, происходящие за сотни миль от неё. Но все эти случаи были лишь бледной тенью того, что происходило со мной. Их дары были узконаправленными, спонтанными. Мои же знания были системными, всеобъемлющими и имели совершенно иной источник.

Я понимал, что он не найдёт ответов в этих книгах. Мой случай был уникален. Я не был пророком, не был одержимым. Я был… попаданцем. Но как объяснить это человеку, который даже не знает такого слова?

Иногда мне хотелось просто подойти к нему и сказать: "Пап, не ищи. Ты не найдёшь. Всё гораздо проще и одновременно сложнее". Но я молчал, потому что меня сковывал ледяной страх разоблачения. Я не знал, что именно со мной произошло — заменил ли я душу этого мальчика, слился ли с ней, или что-то ещё. Эта неопределённость порождала самый главный, самый глубинный страх: что если отец, со всей своей магической дотошностью, докопается до правды? Что, если он увидит во мне не своего сына, а аномалию, чудовище, ошибку мироздания?

Мысль о том, что этот человек, может увидеть во мне чужака, была невыносимой. Я боялся его реакции — страха, отвращения, непонимания. Я боялся остаться совсем один в этом чужом мире, без единственной опоры, которую успел обрести. Поэтому я продолжал молчать, позволяя ему искать ответы там, где их не было, и надеясь, что его исследования не зайдут слишком далеко.

Поэтому я молча наблюдал за его поисками, чувствуя смесь