Беглый в Гаване 5 - Азк

им сделали лодку, которой у них никогда не было. Теперь — она не трещит, не гремит, не орёт как больной орган. Теперь это тихое и мощное оружие.

В доках пахло мокрой солью, старым маслом и жареным кофе, который кто-то из моряков забыл на буровой плите. Ночь была густой, как сгущёнка — даже прожекторы освещали только клочья тумана, а не пространство.

Через два часа после контрольного запуска, адмирал стоял у борта лодки — мокрый от дождя и шока. Он смотрел на свой San Luis, как на воскресшего родича.

— Señores… esto es imposible.

— Это возможно, — ответил генерал. — Но только для тех, кто умеет хранить тайны.

Ануатти поклонил голову.

— Можем ли мы… достопочтимый сеньор доверить вам ещё одно очень важное дело? «San Luis» была проклятием столько лет… Сегодня… она тише рыбы.

— Если не скажете никому, — сказал генерал. — То вы можете это дело обсудить… с сеньором Алеманом, а нам пора, у нас много дел…

* * *

Адмирал Хорхе Ануатти нервно ходил взад-вперёд перед нами. Он был взвинчен — но не раздражён, а возбуждён, как человек, который только что поверил в чудо и теперь хотел продолжения.

Рядом с ним стоял сеньор Алеман — аккуратный, чисто одетый, с чернильной ручкой «Pilot» в кармане и блокнотом, в котором он никогда не писал — потому что всё помнил.

— Señor… — адмирал остановился, втягивая воздух. — Я требую… нет. Я прошу. Нет. Я настаиваю!

Он быстро перекрестился — словно извиняясь перед Богом за свой голос.

— Две лодки типа «Guppy». *Santa Fe* и *Santiago del Estero*. Вы видели, в каком они состоянии. Вы видели, как работает «San Luis» сейчас. Мы… мы хотим того же.

Алеман спокойно поправил очки.

— Сеньор адмирал, наши друзья проделали сложную работу. Очень сложную. Уникальную. И, скажем прямо, невидимую. Он наклонился чуть ближе.

— За такую работу надо платить… Я так думаю…

Ануатти поднял голову, как будто на него плюнули.

— Pagar?(Платить?)

— Да.

Алеман щёлкнул замком на портфеле и достал маленькую бумагу. Положил на капот джипа адмирала.

— Два миллиона долларов за уже проведенные работы и по одному миллиону за каждую «ГУППИ». Итого четыре за все…

— Uno… qué?(- Один… что?)

— Один миллион за каждую «Guppy».

Молчание легло на док, как толстый матрос на койку — со всего размаха.

Адмирал медленно поднял глаза:

— ¿Un millón por estas… estas latas?(Миллион за эти… эти банки?)

— Не за лодки.

Алеман мягко улыбнулся.

— За то, чтобы они стали 'как San Luis.

Ануатти стоял минуту неподвижно. Потом снова перекрестился.

И сказал:

— Хорошо. Будет миллион. За каждую.

И ушёл — быстрым, злым шагом.

Через четыре часа мы с генералом подключились к «Птичке-9», зависшей под крышей ангара № 3.

Дождь закончился. Над доками стояла влажная жара, и бетон отдавал теплом. Из-за угла показался грузовичок с военно-морской базы. Остановившись, с него спрыгнул военный моряк. За ним — два матроса. За ними — ещё четверо.

И через минуту шестеро матросов, под присмотром седьмого тащили… два старых, расписанных кабинетной краской офицерских баула. Невероятно тяжёлых.

Ануатти вышел следом, прислонился к перилам и невинно сказал Алеману:

— Как вы просили, по миллиону.

Он поднял палец:

— За штуку.

Алеман не сразу понял. Он подошёл к баулам. Поднял крышку первого,..и отшатнулся.

Внутри были новенькие, хрустящие, ещё пахнущие табачной машинной типографской краской однодолларовые купюры. Тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Номиналом по одному доллару.

Адмирал развёл руками:

— ¿Qué?(Что? Что?) Вы сказали «один миллион» — я принёс один миллион. Одно-долларовых…

Он подмигнул:

— Es más patriótico, no?(Это более патриотично, не так ли?) Только настоящие аргентинцы платят долларами… но маленькими.

Алеман открыл второй баул.

Тот же море зелёной бумаги, как корм для сомов.

Ануатти хлопнул его по плечу:

— Si quieren de cien dólares(Если они хотят сто долларов) — платите за транспортировку. Это уже ваш вопрос.

Мы с генералом в Гаване дружно задыхались от смеха.

Филипп Иванович вытер глаза:

— Костя… это самый честный мошенник из всех, кого я видел в операциях.

— Я бы сказал: самый честный патриот, — ответил я.

Анеман смотрел на два баула, как на две морские мины с рогами.

— Это… один миллион?

— Два, — поправил Ануатти. — В каждом бауле

— За четыре лодки.

Он приложил ладонь к сердцу:

— Argentina paga sus deudas. (Аргентина выплачивает свои долги).

Пауза.

— Pero a su manera. (Но — по-своему).

Когда Ануатти ушёл, и Алеману матросы затащили баулы на катер, Филипп Иванович тихо сказал:

— Это… шедевр. Настоящий сюр. Захочешь, не забудешь! Но я хочу узнать, сколько они весят… чтобы потом нести это на своей совести.

Я рассмеялся:

— Один баул — около 36 килограммов приблизительно. Два — 72.

Генерал медленно произнёс:

— Ну что, Костя… похоже, Аргентина хочет модернизацию всерьёз.

— По одному доллару.

* * *

Часть деталей я всё равно достал быстро — не потому что рынок, а потому что ремботы могли сделать то, что обычный механик делал бы неделями. Резинки, втулки, мелкий крепеж, прокладки — это всё изготавливалось аккуратно, по месту, без фанатизма, но правильно и с нужной точностью. Я заранее составил «бытовую» легенду: якобы мы работаем с кубинскими мастерами, у которых есть доступ к токарным станкам и «старым запасам».

Ключевые вещи — насос, элементы карбюратора, некоторые детали тормозной системы — я всё-таки вытаскивал через официальные каналы. Пусть медленно, зато чисто. И это было важно: Рыжову нужна была «чистая» машина, а не повод для уголовного дела в чужой стране.

Пока шли детали, мы делали то, что можно: чистили магистрали, промывали бак, приводили в порядок электрику. В мастерской стоял привычный шум: лёгкое жужжание инструментов, редкий щелчок реле, шорох шкурки по металлу. В воздухе висела смесь растворителя и масла. Снаружи гудели цикады, и иногда издалека доносились голоса — кубинцы всегда разговаривали так, будто спорят, даже когда просто просят ключ на «тринадцать».

К вечеру третьего дня двигатель впервые «кашлянул». Не завёлся — просто дал понять, что он еще вполне «живой».

Я прислонился к крылу, вытер руки тряпкой.

— Живой, — сказал я вслух.

«Подтверждаю, — сообщил „Друг“. — Компрессия в пределах нормы. После настройки топливной и зажигания запуск весьма вероятен.»

— Спасибо, — буркнул я. — Прямо вдохновил.

* * *

И вот тут началась часть, которую я не просчитывал. В один из дней, ближе к обеду, когда жара уже стояла стеной, к воротам мастерской подъехала посольская «Волга». По звуку я понял это раньше, чем увидел: у этой машины был особый глухой «бас», как у человека, который привык ездить только