Боярский сын. Отрок - Алексей Владимирович Калинин

— Да ты всё время занят. И в основном с двумя девусками, — хитро улыбнулась Мизуки.

Не почуял. И не понял…

* * *

Мою приметную рубиновую «Ладу» мы оставили за пару кварталов до вотчины Мезинцевых, припарковав её в неприметном тупике. Дальше пришлось топать пешком, чтобы не светить номерами и не привлекать лишнего внимания местной наружки.

Легенду придумали на ходу. Окраины элитных поселков всегда напичканы камерами, поэтому мы напялили на себя самый что ни на есть плебейский «кэжуал». Мизуки спрятала свои роскошные волосы под глубоким козырьком бейсболки и натянула объемную куртку, а я упаковался в широкое худи, надвинув капюшон по самые брови.

— Руку давай, — шепнул я, когда мы подошли к освещенному участку тротуара, который простреливался сразу двумя камерами на столбах.

Мизуки на секунду замялась, но послушно вложила свои прохладные пальцы в мою ладонь. Мы прижались друг к другу, изображая парочку обычных, влюбленных до одури студентов, которые ищут темный уголок, чтобы как следует отжаться по деснам. Я приобнял её за талию, она уткнулась носом мне в плечо.

Камеры лениво мазнули по нам объективами и отвернулись. Кому нужны два гормонозависимых подростка, бредущих в ночи?

Всё резко поменялось, когда мы свернули в лесополосу и вышли к монументальному, трехметровому забору, опоясывающему резиденцию Мезинцевых. Сверху шла натянутая струной «егоза», по которой наверняка пропустили нехилый ток или магический контур.

Вот тут наша романтическая комедия закончилась, и начался суровый стелс-экшен.

— Смотри и повторяй за мной, Елисей-сан, — едва слышно шепнула японка, мгновенно преображаясь.

Она упала на четвереньки, рыбкой проскользнула под углом камеры. Выждала появление слепой зоны, и оказалась у небольшого подкопа под бетонным основанием забора, прикрытого густым кустарником. Ловко, как мангуст, она протиснулась в щель, не задев ни единого шипа колючей проволоки.

Я лишь ухмыльнулся.

«Учи ученого, девочка», — подумал мой внутренний ведарь.

В прошлой жизни я проникал в такие осиные гнезда, по сравнению с которыми особняк этого торговца подержанными тачками — просто проходной двор.

Дождавшись, пока красный огонек камеры уйдет в сторону, я мягко опустился на землю. «Скольжение» на минималках — и я плавно, словно капля ртути, перетек в подкоп вслед за Мизуки. Ни одна веточка не хрустнула, ни один камешек не скрипнул под весом.

Японка, ожидавшая меня с той стороны, удивленно округлила глаза, увидев, как грациозно я вынырнул из грязи.

— А ты быстро уцисься… — уважительно выдохнула она.

— У меня был хороший учитель, — отшутился я. — Веди дальше, Сусанин.

Мы двигались по территории поместья короткими, рваными перебежками. Мизуки шла первой, показывая мастер-класс по ниндзюцу. Она пряталась в густых тенях от стриженых туй, замирала за массивными джипами на парковке для персонала, сливалась с выступами гостевых домиков.

Я двигался за ней след в след, сдерживая ехидную улыбку. Она так старательно демонстрировала мне, как нужно правильно ставить стопу с носка на пятку, чтобы не шуметь, что мне аж неловко было показывать свой реальный скилл. Я просто копировал её движения, добавляя щепотку своей старой моторики. Мы пережидали, вжимаясь в кирпичную кладку, пока мимо с ленивым трёпом проходили патрульные с собаками, а потом тенями срывались к следующему укрытию.

Собаки тревожно пряли ушами, но не реагировали на нас. Всё-таки не зря мы посыпались порошком из грушанки и лаванды — псы этого запаха не любят.

Наконец, мы подобрались к циклопических размеров постройке на заднем дворе. Здание напоминало ангар, но с панорамными, бронированными окнами под самой крышей. Изнутри доносился глухой, ритмичный гул ударов, от которых мелко вибрировала земля под ногами.

— Тренировоцный зал, — одними губами произнесла Мизуки, указывая наверх. — Нам туда.

На стене удачно располагались крепления для лозы декоративного винограда и пара кондиционеров.

Использовать живицу было нельзя — местные магические сканеры могли нас засечь. Пришлось работать на чистой физухе. Мы карабкались вверх, цепляясь за микроскопические выступы. Я подстраховывал Мизуки снизу, хотя, надо признать, задница у неё в этих обтягивающих штанах была такой, что концентрация периодически пыталась покинуть чат.

Добравшись до вентиляционной решетки под самой крышей, мы буквально распластались по стене. Словно две здоровенные, наглые мухи, прилипшие к стеклу в мертвой зоне, недоступной для внутренних камер.

Вентиляционная решетка, которую Мизуки технично отогнула, давала нам идеальный обзор. Однако комфорта в этом «ложе» было примерно столько же, сколько в плацкарте поезда «Москва-Владивосток» на верхней полке у туалета.

Пыль щекотала ноздри, железная грань балки впивалась в ребра, а внизу разворачивалось зрелище, от которого Мизуки начала мелко подрагивать.

Зал внизу был залит безжалостным, мертвенно-белым светом галогенных ламп, которые превращали прорезиненное покрытие арены в некое подобие операционного стола для великанов. Воздух здесь был пах так, что глаза начинали слезиться: едкая смесь пота, магнезии, оружейной смазки.

В центре этого круга Ада стоял здоровенный мужик. Накачанный, суровый и со стальной челюстью. Вот прямо-таки злодей собственной персоной,как будто сошедший с какого-то геройского кинофильма.

Мать его, «Отрок»! Если этот шкаф — Отрок, то я — балерина императорского театра в розовой пачке. Его кожа, натянутая на бугристые, неестественно переплетенные мышцы, имела странный сероватый отлив, словно её выдули из гибкого бетона. Шрамы на груди и плечах пульсировали тусклым багровым светом в такт его тяжелому, утробному дыханию.

Константин Егорович Мезинцев восседал на небольшом возвышении, развалившись в кожаном кресле, которое выглядело донельзя неуместно в этом храме боли. Он с довольным видом прихлебывал пиво из литровой кружки, а пена оседала на его верхней губе.

— Ну что, мусор? — пробасил Мезинцев, лениво махнув рукой. — Покажите нашему чемпиону Голиафу, за что я вам деньги плачу. Убейте его, если сможете. Премией будет двойной оклад. Ну а похороны… за мой счет.

Против гиганта вышли шестеро. И по виду это были тертые калачи в легких экзо-жилетах, увешанные боевым железом так, что позвякивали при каждом шаге.

— Поехали… — проскрежетал Голиаф.

Первый пошел. Мастер меча, судя по тому, как лихо он крутанул в руках парные «ястребы». Он рванулся вперед, превращаясь в сверкающий стальной вихрь. Удары посыпались на Голиафа со скоростью швейной машинки «Зингер» на стероидах. Дзынь-дзынь-дзынь! — искры летели во все стороны, лезвия полосовали серую кожу, оставляя неглубокие надрезы.

Голиаф даже не шелохнулся. Он стоял, принимая удары стали на грудь, как капли летнего дождика. А потом, когда фехтовальщик на долю секунды замер для финального выпада в горло, мутант просто… зевнул. Его рука, похожая на ковш экскаватора, метнулась вперед. Хрясь! —