Я - Товарищ Сталин 12 - Андрей Цуцаев

Ибрахим слегка покачал головой.

— Нет, сахиб. Есть ещё кое-что. Среди тех, кто приходит к нашим… есть один белый человек. Мусульманин. Давно принял ислам, говорят. Лет сорока трёх на вид, может, чуть больше. Носит европейскую одежду, но всегда белую курту поверх. Борода короткая, аккуратная, светлая. Глаза светлые. Люди его уважают. Когда он появляется, разговоры затихают, а потом возобновляются, но уже тише.

Харпер перестал писать и посмотрел прямо на Ибрахима.

— Имя знаете?

— Нет, сахиб. Никто не называл при мне. Но он не местный. Все говорят — «тот англичанин, который стал нашим». Больше ничего.

Капитан откинулся на спинку стула. Пальцы правой руки он сложил домиком перед собой.

— Мохаммад Ибрахим, — произнёс он размеренно. — Всё, что вы сказали, очень расплывчато. Люди молчат. Люди смотрят по сторонам. Кто-то принёс свёрток. Приходит белый мусульманин. Это может быть что угодно: свадьба, похороны, большая торговля, сбор пожертвований на медресе. Или просто слухи, которые раздувают от скуки. Мне нужны конкретные вещи. Место. Время. Имена. Что именно готовится. Сколько людей. Есть ли оружие. Есть ли связь с политиками. Понимаете?

Ибрахим опустил взгляд на свои руки.

— Понимаю, сахиб. Но пока… пока я только вижу то, что сказал. Внутрь меня не пускают. Я не из их круга. Я простой приказчик, живу на окраине Махима. Они меня знают, здороваются, но дальше — нет. Я боюсь спрашивать прямо. Если начну расспрашивать, сразу поймут, что я интересуюсь.

Харпер молчал несколько секунд, глядя на карту на стене.

— Этот белый мусульманин… — наконец сказал он. — Как часто он появляется?

— Три раза за последние две недели — это то количество, сколько раз я его видел. Один раз у мечети после намаза, один раз возле лавки Хафиза, вчера выходил из переулка за старым кладбищем. Всегда бывает в светлое время суток.

— Где живёт — знаете?

— Нет. Но говорят, что не в Донгри. Может, где-то в Бандре или дальше. Или даже в центре, где живут европейцы.

Харпер сделал ещё одну короткую запись в блокноте.

— Хорошо. Пока этого достаточно. Но мне нужно больше. Гораздо больше. Если узнаете имя этого человека — сообщите. Если услышите хоть одно конкретное слово — где, когда, что собираются делать, — то сразу сообщайте.

Ибрахим кивнул.

— Я буду смотреть внимательно, сахиб. Как только появится что-то ясное — приду к вам.

Харпер открыл ящик стола, достал небольшой конверт, положил на стол и подвинул к посетителю.

— Здесь тридцать рупий. Не много, но на первое время хватит. Не привлекайте внимания. Не меняйте привычек. Не ходите сюда слишком часто. Если нужно передать что-то срочно — делайте это через Рамеша, как сегодня. Он знает, как быстро меня найти.

Ибрахим взял конверт, спрятал во внутренний карман курты.

— Спасибо, сахиб. Я не подведу.

Он поднялся. Харпер тоже встал, протянул руку. Они обменялись коротким рукопожатием.

— Будьте осторожны, Мохаммад Ибрахим. Очень осторожны.

— Да, сахиб.

Мужчина вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Харпер остался один. Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии от Донгри к Махиму, потом к Бандре. Задержал палец на Джуху-Бич. Потом вернулся к столу, открыл верхнюю папку и начал перечитывать вчерашний отчёт о собрании в мечети Джама Масджид. Ничего особенного: обычные речи, обычные жалобы на цены на зерно, обычные призывы к единству.

Он закрыл папку, взял чистый лист и написал наверху крупными буквами:

Неизвестный европеец, принявший ислам. ~43 года. Светлая борода. Светлые глаза. Белая курта поверх европейской одежды. Связь с Донгри/Махим. Наблюдать.

Подумал и добавил ещё одну строчку:

Проверить списки новообращённых за последние 10 лет. Начать с Бандры и центра.

Затем встал, подошёл к окну. Туман почти рассеялся. Солнце уже стояло высоко, и на улице начиналась обычная жизнь большого города: рикши, повозки, первые покупатели, крики торговцев.

Харпер вернулся к столу, взял телефонную трубку и назвал номер.

— Доброе утро, сержант Кхан. Это Харпер. Подготовьте мне, пожалуйста, список всех известных случаев перехода в ислам среди британских подданных за последние пятнадцать лет. Особое внимание — на мужчин 35–50 лет. И ещё — проверьте, не отмечались ли в последние месяцы необычные передвижения европейцев в мусульманских кварталах. Особенно в Донгри и Махиме. К вечеру, пожалуйста. Спасибо.

Он положил трубку.

Потом взял ещё один лист и написал короткое письмо на имя старшего инспектора:

«Прошу разрешить негласное наблюдение за рядом лиц в Донгри и Махиме. Основание — поступившая информация о возможной подготовке неустановленных действий. Детали — в личной беседе».

Сложил письмо, запечатал, вызвал рассыльного.

За окном город жил своей жизнью. А где-то в этом огромном живом организме начиналось движение, пока ещё едва заметное, как первый круг на воде от упавшего камешка.

Харпер знал: такие круги имеют привычку расходиться. И чем дольше ждёшь, тем шире они становятся.

Он взглянул на часы. Девять сорок пять. Впереди был ещё целый рабочий день. И, похоже, он обещал быть длиннее обычного.

Глава 17

4 ноября 1937 года. Нанкин, пригород, укрепленный особняк Ван Цзинвэя.

Утро выдалось холодным даже для ноября. Ван Цзинвэй проснулся раньше обычного — в половине шестого, когда ещё не рассвело. Он лежал несколько минут неподвижно, прислушиваясь к звукам за стенами: далёкий лай собак, редкие автомобильные гудки на шоссе, приглушённые голоса охранников, сменявших караул. Всё привычно. Всё как всегда.

Он поднялся, накинул халат из плотного шёлка и подошёл к зеркалу. Лицо в утреннем свете казалось серым. Щёки ввалились сильнее, чем месяц назад. Ван провёл ладонью по подбородку — щетина отросла за ночь. Бритьё откладывать нельзя: сегодня должен приехать связной от Накамуры.

Ван Цзинвэй жил теперь по строгому распорядку, который сам же и составил. Каждый день повторял одно и то же:

6:15 — завтрак в малой столовой (всегда один, без гостей), 7:00 — чтение сводок и газет (только те, которые привозят проверенные люди), 8:30 — приём двух-трёх самых доверенных офицеров (не больше трёх одновременно), 11:00 — отдых и сон до обеда, 13:00 — обед. После обеда — работа с документами до 18:00, 19:00 — ужин, 21:00 — радио и записи, 23:00 — отбой.

Ни одного лишнего человека. Ни одного непредусмотренного визита. Ни одного маршрута, который повторялся бы два дня подряд.

После ухода японцев из центральных провинций обстановка изменилась самым странным образом. Вместо облегчения пришло ощущение, что клетка стала другой