Я - Товарищ Сталин 12 - Андрей Цуцаев

Чан кивнул.

— Продолжайте. И найдите снайпера. Он не мог уйти далеко.

— Уже перекрыты все дороги в радиусе двадцати километров. Патрули в роще. Собаки его найдут.

Чан прикрыл глаза.

— Ещё одно. Передай в Ханькоу. Пусть американец Стил подождёт. Встреча состоится, но не 9-го, а 10-го. Я хочу, чтобы он увидел меня более здоровым.

Майор поклонился и вышел.

В палате наступила тишина. Слышно было только, как где-то внизу ходят люди по коридору и как тикают часы на стене.

Чан лежал, глядя в потолок. Рука горела под повязкой, но боль была терпимой. Он думал о том, что за последние трое суток произошло слишком много.

Смерть Ван Цзинвэя объявили сердечным приступом. Никто не настаивал на вскрытии. Всё как он хотел, но теперь было покушение на него самого. И все эти события укладывались в слишком аккуратный промежуток времени.

Он знал: это не конец. Это только начало большой чистки. Кто-то решил, что пора убирать всех, кто стоял на пути к новому центру власти. И этот кто-то действует быстро, чётко и без колебаний.

За окном начинались сумерки. Небо темнело быстро. Где-то вдалеке завыли собаки.

Чан закрыл глаза. Он не спал. Он ждал следующего сообщения. Потому что знал — оно придёт. И очень скоро.

Глава 18

10 ноября 1937 года.

Ночь легла на Аддис-Абебу тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Небо стояло чёрное, без единого просвета, без намёка на луну или звёзды — только густая, бархатная тьма, в которой тонули даже самые яркие фонари кварталов. Воздух был сырым и холодным — тот особый высокогорный холод, что не кусает сразу, а медленно вгрызается в кости. Ветра не было совсем. Ни малейшего движения воздуха. Только тишина, нарушаемая изредка далёким лаем собак да редким скрипом деревянной калитки где-то в глубине переулков.

Капрал Луиджи Баттиста, которого все звали просто Батти, уже давно не считал ночи, проведённые в этом узком проходе между двумя глинобитными заборами. Четвёртая неделя? Пятая? Время слилось в одну бесконечную смену: холод, пыль, запах сырого навоза, приглушённые голоса за стенами, стук каблуков по сухой земле. Он стоял, прислонившись спиной к шершавой глине, курил в кулак — огонёк сигареты прятался в ладони, чтобы не привлечь внимания. Куртка на нём была тёмная, почти чёрная от времени и грязи, воротник поднят до самых ушей, ботинки с мягкой резиновой подошвой — те, что он выменял у одного грека в Массауа за полцены и бутылку граппы.

Дом Войзеро Летемики стоял напротив, через дорогу, в сорока шагах.

Первый гость пришёл в девятнадцать тридцать восемь. Мужчина средних лет в старом европейском пальто прошёл быстро, не оглядываясь. Постучал три раза. Пробыл сорок одну минуту. Ушёл молча, растворился в переулке.

Второй — в двадцать один ноль пять. Пожилой, с палкой, в длинной белой габби. Пробыл час и четыре минуты. Третий — в двадцать два сорок два. Молодой парень, худой, в короткой куртке, с небольшим узелком под мышкой. Пробыл тридцать девять минут.

Всё как всегда. Всё предсказуемо.

Четвёртый появился в ноль тридцать семь.

Батти заметил его ещё на подходе — высокий силуэт в длинном тёмном пальто, шляпа надвинута низко, почти до бровей. Шёл он не так, как остальные: шаг уверенный, быстрый, но без торопливости, без нервного оглядывания по сторонам. Подошёл к калитке, толкнул её ладонью, поднялся к двери. Постучал: два коротких удара, пауза в две секунды, один длинный.

Дверь открылась мгновенно. Мужчина шагнул внутрь.

Батти посмотрел на часы. Стрелки показывали ноль тридцать девять. Он ждал.

Минуты тянулись медленно, вязко. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Свет в окне не менялся. Ни тени, ни движения занавесок. Только ровный жёлтый прямоугольник на глиняной стене.

В час ноль четыре дверь приоткрылась.

Мужчина вышел. На этот раз он не стал поворачивать налево — в сторону рынка, в лабиринт знакомых переулков, где обычно растворялись все предыдущие посетители. Он повернул направо. К грунтовой дороге. К той самой широкой тропе, что вела на юг, к трассе, где иногда по ночам проезжали грузовики с армейским продовольствием и редкие легковые машины офицеров.

Батти почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Не страх. Не тревога. Просто внезапное понимание: это был не рядовой клиент.

Он дал мужчине отойти метров на сто пятьдесят. Потом быстро, но бесшумно пересёк дорогу, держась тени заборов.

Мужчина шёл уверенно. Не оглядывался. Через девять минут он вышел на трассу. Там, в сотне с небольшим метров от поворота, стояла машина — тёмный «Фиат 520», старый, но ухоженный, с матовым чёрным кузовом. Фары были выключены. Двигатель работал на самых низких оборотах и был едва слышен. Дверца заднего сиденья открылась. Мужчина сел. Дверца закрылась мягко, без хлопка. Машина тронулась.

Батти побежал.

Его собственная машина стояла в двух кварталах — старенький «Балилла», выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, брезентовый верх потрёпан, но главное — двигатель надёжный. Он прыгнул на сиденье, завёл мотор и тронулся. Держался далеко — почти на пределе видимости красных габаритных огоньков впереди. Дорога была пустой. Только пыль поднималась за колёсами и медленно оседала в темноте.

Машина ехала шестнадцать минут.

«Фиат» свернул налево, к небольшой деревне в шести километрах от города. Здесь стояли более просторные и богатые дома. Многие — из камня, с черепичными крышами, построенные ещё при Менелике для богатых торговцев, мелких чиновников, армянских ювелиров, которые их часто арендовали. Машина остановилась у одного из самых приметных — двухэтажного особняка европейского типа. Широкая веранда с коваными перилами. Высокое крыльцо из тёсаного камня. Два больших окна на первом этаже. Свет горел только в одном — тёплый, жёлтый, приглушённый тяжёлыми занавесками.

Клиент вышел. Следом вышел водитель.

При свете, падавшем из окна, Батти наконец разглядел его ясно: европеец. Темноволосый, волосы густые, с заметной проседью на висках. Одет аккуратно: тёмное пальто, перчатки. Никаких знаков различия, никаких кокард. Просто обычный штатский. Но штатский, который не боится ездить по ночным дорогам в такую глушь.

Клиент и водитель поднялись на крыльцо. Постучали три раза. Дверь открыл мужчина — абиссинец лет пятидесяти, высокий, в белой габби, поверх которой была накинута тёмная шерстяная накидка. Они вошли. Дверь закрылась.

Батти уже говорил в рацию, почти не дыша:

— Батти на связи. Клиент ушёл не в город. Сел в машину. Сейчас я на южной окраине, деревня, двухэтажный каменный дом европейской постройки, второй от поворота.