Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

— Так что уж постарайся, Григорий. Напиши красиво. От твоей грамотности может и впрямь судьба всех азовцев сейчас зависит.

— Я, конечно, не мастер изящной словесности... Но как сумею, так напишу. Постараюсь, — пообещал я.

— Добре, Гриша. Благодарствую.

К этому времени у костра зашевелился Феофанович, кашлянул, приподнялся на локте. Данька сел, сонно щурясь. Абат тоже проснулся и закопошился под походным одеялом.

Потом все с большим удовольствием выпили кофе и поблагодарили меня за него.

Пока собирались, седлали коней, гасили костер, мы с Остапом больше о государе не говорили. Незачем было выносить это на общее обсуждение.

Обратная дорога до аула Абата прошла спокойно.

Я почти все время ехал молча, обдумывая и то, что случилось у каменных изваяний, и разговор с Остапом. Переваривал его решение просить у царя за все Азовское войско. И вот эта его готовность рискнуть собой ради других с большим трудом укладывалась у меня в голове, особенно если вспомнить, сколько всякого натворил наш Ворон прежде.

Глава 16. Почти на месте

Я долго провозился с письмом государю. Писал, пристроившись за низеньким столиком в доме. Абат с самого утра ушел по своим делам, оставив нас одних.

Ворон сидел напротив, скрестив ноги на кошме, и ждал, пока я закончу.

— Ну, кажись, готово, Остап. Слушай, — сказал я, подняв на него глаза.

Читал вслух ровно, не торопясь. Ворон, подперев подбородок кулаком, смотрел куда-то в угол. Когда я закончил, мы немного помолчали, после чего Остап шумно выдохнул.

— Спаси Христос, Гриша. Добре вышло!

Помолчал еще чутка и добавил:

— Ежели государь это в руки возьмет, то, глядишь, и прочитать соизволит. Я в это верю отчего-то. Сердце у него, чую, доброе. Вона и крепостным волю дал. Даст-то Бог, и в нашей судьбе участие примет, коли правду узнает.

Я кивнул, не став с ним спорить.

У Остапа все складывалось просто: царь хороший, бояре плохие. В двадцатом и двадцать первом веках своей прошлой жизни я слышал примерно то же самое, только строй менялся, типа декорации, а отношение народа к власти примерно таким же и было.

Но вера в его глазах подкупала. Впервые за последние дни Ворон не был ни мрачен, ни взвинчен. Он смотрел на письмо с такой искренней надеждой, что спорить с ним не хотелось.

Пусть верит, ему это сейчас нужнее всего.

— Донесешь свое послание, — сказал я. — А там уж как Бог даст.

— Донесу, — кивнул он. —Еще как донесу, Гриша!

***

Поначалу-то я думал ехать один, ну или, в крайнем случае, с Феофановичем. Остальных хотел на несколько дней оставить у Абата. Но человек предполагает, а Бог располагает.

И вышло все, как водится, иначе.

В путь двинулись всем отрядом, вшестером. Тронулись поутру, когда еще толком не рассвело и над соседним хребтом висела рваная пелена тумана.

— Абат, ты не обижайся, но мы и сами доберемся. Мы же сейчас не к даурам идем, там войск регулярных должно быть не счесть, да и казаков немало.

— Я понимаю, Григорий. Далеко с вами не пойду, но до границы наших земель провожу. Так нужно, и не спорь со мной в этом, прошу тебя.

Спорить мы и правда не стали.

Шли довольно ходко: Абат впереди, как хозяин, я за ним, остальные следом. Тропа вилась вниз по распадку, через буковый лес, потом вывела к той самой Лябецику, что мы видели накануне. Вода после ночного дождя в горах помутнела. Речушку перешли вброд, слушая, как недовольно фыркают кони, ступая по холодной воде.

За рекой Абат сразу вывел нас на крутой склон, и еще с полчаса мы шли лесом. Потом выбрались на открытое место, где были лишь редкие деревца, камни, и угадывался давнишний след от копыт. Я снова залюбовался нашими карачаевками. И в горах, и здесь на каменистой земле они сперва пробовали камень ногой, а уже потом ставили копыто. Потому и шли ровно, практически никогда не оступаясь. Особенно это бросалось в глаза в сравнении с нашими вьючными меринами и заводной кобылой Остапа, что добавилась к нашему отряду еще в ауле Кучука.

— Дальше чужая земля, — сказал Абат. — У абадзехов с ними мир, но все-таки это уже не наша территория.

Мы спешились. Я еще с вечера приглядел для него подарок, так что сейчас достал его из-за пазухи. Много доброго нам сделал Абат, а если вспомнить, кто он провел нас к каменным изваяниям, то и вовсе, неоценимую помощь оказал, сам того не ведая. Вот и хотелось его за доброе отношение отблагодарить.

Это был серебряный портсигар, довольно увесистый, с простым узором на крышке, без вензелей и гравировок. Трофей старый, еще со Ставрополя, попал ко мне из бандитской малины, кажись, когда мне пришлось Настю Тетереву вызволять. Прежнего хозяина его давно уже не было в живых, а вещь добротная, не стыдно такую дарить.

— Абат, — сказал я. — Это тебе. За кров, за помощь в дороге и за нашу будущую дружбу, если судьба занесет тебя в Волынскую, то двери моего дома всегда открыты для тебя.

Он прижал руку к груди в благодарности, молча принял подарок, и открыл крышку. Серебро блеснуло в утреннем свете.

— Добрый подарок, Гриша.

— Владей, дорогой, от всей души!

Абат кивнул и убрал портсигар за пазуху.

— Благодарю, Григорий. Если будете возвращаться через наши земли, не проезжайте мимо, буду очень рад видеть вас.

Мы крепко пожали друг другу руки. Горец развернул коня и, придав ему пятками ускорения, двинулся в обратном направлении, не оглядываясь. Видать, у них так принято.

Мы еще с минуту постояли на месте. Туров прямо в седле раскурил трубку, и путь наш продолжился.

Тропа, которую Абат накануне прочертил пальцем на земле, оказалась несложной. Шла она вдоль хребта, потом двумя развилками спускалась к открытому месту у реки. Проводник на этому пути нам и правда не понадобился.

К урочищу мы вышли часа через три после полудня.

Сначала учуяли его по запаху. Дым, лошадиный пот, прогорклый жир из полевых кухонь, все это ветер разносил по округе довольно далеко. Уже потом донеслись звуки: ржание лошадей, звон ведер, людской гомон. И только после этого тропа вывела нас на бугор, откуда показался сам лагерь.

Белые палатки на пожелтевшей осенней траве стояли в несколько рядов. Солдатские шатры были с дальнего края,