Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

Лес после переправы изменился. Буки уступили место каким-то приземистым, узловатым деревьям, которых я прежде не встречал. Стволы перекрученные, покрытые лишайником, ветви торчали в стороны. Под ними росла жесткая трава, у корней почти черная.

Изменился и запах. Обычная лесная свежесть ушла. Воздух стал тяжелее и в нем появился какой-то привкус, который я не мог определить. Что-то минеральное, как бывает возле горячих источников.

Хан, круживший над нами с самого утра, вдруг ушел в сторону и сел на сухое дерево метрах в двухстах. Прижал перья, нахохлился. Я попытался образами понять, что случилось, но в ответ пришло что-то невнятное.

Такого за Ханом я раньше не замечал.

— Абат, — окликнул я проводника.

Он обернулся. Лицо у него было заметно напряженное.

— Послушай, — сказал я. — Ты нас привел, и мы тебе благодарны. Но если тебе дальше идти не по себе, покажи направление. Мы сами дойдем.

Он покачал головой.

— Нет. Я обещал показать — покажу. Но слушай, Григорий. Когда придем, глядите что хотите, только долго не стойте. Старики дурные истории про то место рассказывают.

— Какие истории?

Абат помолчал, теребя повод пальцами.

— Говорят, камни те не просто так стоят. Их поставили стеречь. Что или кого — никто не знает. Но кто там на ночь оставался, возвращался уже не тем, каким ушел. А иной и вовсе не возвращался.

Данила сглотнул. Остап, наоборот, чуть подался вперед с явным интересом.

— Мы не собираемся там ночевать, — спокойно сказал Туров. — Поглядим и назад.

Абат кивнул, но по глазам было видно: уверенности ему эти слова не прибавили. Наверняка уже проклинал себя за длинный язык за обедом, но раз уж пообещал гостям показать достопримечательность, приходится выполнять.

Мы двинулись дальше. Тропа, и без того едва заметная, почти исчезла. Абат вел, ориентируясь по каким-то ему одному понятным приметам.

Солнце мало-помалу стало спускаться за горы. Я прикинул время и понял, что приехали мы позже, чем рассчитывал Абат. Потому он и беспокоился, что скоро стемнеет.

А потом деревья расступились.

Глава 15. Среди древних тотемов

Лошади фыркали и жались друг к другу, не желая подходить к этому месту.

Я спешился, и Искра тут же попятилась, натянув повод. Остальные вели себя не лучше: прижимали уши, нервно всхрапывали, будто перед ними были не каменные изваяния, а волчья стая.

Абат стоял рядом, потирая бороду.

— Вот я говорил, Григорий. Нехорошее место.

— Покараулишь лошадей, Абат? Мы недолго. Только глянем и сразу вернемся назад.

Он для виду поворчал, что, мол, обещал показать дорогу, а не бегать на посылках, как мальчишка. Но было видно, что с этим предложением горец согласился с большим облегчением. Сам он к тем древним камням идти не хотел.

Мы оставили коней с ним и двинулись пешком. Семен Феофанович шел впереди, за ним Данька, следом я. Замыкал Остап, накинув бурку на одно плечо, под ней угадывались ножны.

Сначала мне показалось, будто впереди просто хаотично торчат валуны. Но чем ближе мы подходили, тем яснее была видна их упорядоченность. Каменные изваяния стояли кругом, и не как попало, а довольно симметрично. Черные, словно обтесанные. Ни в горах, ни в степи я таких прежде не видывал.

И каждый действительно напоминал зверя.

Тур или зубр четко угадывался угадывался сразу по рогатой голове и тяжелому горбу. Рядом поднялся на задние лапы медведь с короткой шеей и растопыренными лапами. Дальше стояли волк и лисица. Напротив них наставил рога олень, и ощетинился кабан с оскаленным рылом. Потом пошли совсем удивительные звери. Например, черепаха, а рядом с ней какая-то рыба. Возможно стерлядь, то бишь чечуга по-казацки. Хотя не знаю, почему именно она пришла мне в голову. Может потому, что так называлась сабля, которой наши предки пользовались еще раньше, до появления шашек.

Следующий "водный зверь" и вовсе удивил. Да это ж бегемот, твою дивизию! — искренне поразился я такому открытию. Широкая пасть, приплюснутая башка, бочкообразное туловище. В наших краях такой зверюги отродясь не водилось. Я быстро глянул на Феофановича и Даньку. Они прошли мимо, не задерживаясь. Им это, наверное, виделось просто каким-то бесформенным камнем. А если и подумали о звере, то не задались вопросом, каком именно. И слава Богу.

Чуть в стороне стояли три птичьих изваяния. Каких именно птиц они изображали — уже не разобрать. Время съело очертания, остались только силуэты: у одной крылья чуть расправлены, у двух других прижаты. На головах заметно выделяются клювы, но природой уже настолько пошарпанные, что точной формы не видно. А потому и не разгадать кто здесь кто. То ли сокол, то ли ворон, а то и вовсе пеликан.

Данька подошел к туру, провел ладонью по каменному боку.

— Вроде и грубо сработано, но почему-то кажется, словно он живой, — тихо сказал парень. — Гладкий… и вроде даже теплый.

— Не прислоняйся, — предостерег Туров. — Мало ли... Не нашего ума дело.

Я не помню, чтобы мы сговаривались. Ни словом, ни взглядом не обменялись. Просто в какой-то миг моя рука сама потянулась к шашке с соколом. Я глянул на Турова и заметил, что у того ладонь уже лежала на эфесе. Данька тоже был бледен и сосредоточено тянулся к клинку.

Само так вышло или камни эти на нас подействовали особым образом — того так и не понял. Но Семен Феофанович медленно вытащил шашку из ножен. Данька, даже не глядя на него, вытянул свою, я неосознанно повторил то же самое. Мы сошлись у центра круга и скрестили клинки остриями вверх.

Больше всего это походило на какой-то древний обряд или ритуал.

И тут началось.

Шашки будто засветились изнутри. Сталь словно ожила: потеплела в руке, потяжелела и вместе с тем сама потянулась вперед. Клинки дрогнули, и я почувствовал то самое ощущение, что испытывал на выселках у Турова, когда мы втроем разом ловили единый ритм в тренировочном бою. Только теперь оно было вдесятеро сильнее.

Казалось, я держу в руках не сталь, а что-то живое. Оно признало меня и теперь дышало вместе со мной. Клинки поймали единый ритм, подхватили его и разнесли дальше, заполнив им пространство вокруг нас. Я кожей чувствовал, как Феофаныч и Данька дышат со мной в один такт, будто