Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

— Роман Михайлович?

— Так и есть, — я не стал юлить. — Договорённости существовали. Если выигрываю я, то Фёдор окунается в родник, а если он — я пишу заявление по собственному желанию.

Федя тут же подхватил:

— Вот именно. И теперь, согласно условиям, Роман Михайлович должен признать, что его методика держалась на принуждении, и написать заявление.

Олег Дмитриевич спросил так, будто первый раз об этом слышал, хотя верилось мне в это с трудом.

— Было такое условие? — спросил он, будто не поверил, что я не начал юлить.

— Было. Выигрывает тот, за кем будет большинство, — подтвердил я.

В зале кто-то тихо присвистнул. Кажется, Витя. Елисей за моей спиной выругался себе под нос.

Елена Сергеевна вскинула брови удивлённо, ну или просто изобразила удивление на своей милой мордашке.

— Вы понимаете, что сейчас сами подтвердили основания для отстранения? — выдала она.

На эти слова я не ответил, зачем толочь воду в ступе. Мы всё уже и так проговорили.

Федя с наглой рожей кивал, упиваясь минутой своего триумфа. Ему это нравилось, я вообще впервые за время нашего знакомства видел его таким довольным.

— Мы уже видели, к чему приводит самодеятельность Романа Михайловича, — продолжил вещать он, как Ленин на пленуме. — Сейчас есть добровольное подтверждение: дети выбирают не его. Значит, нужно закрыть вопрос до нового инцидента.

— Красиво говоришь, — заметил Глеб.

Федя повернулся к нему.

— Глеб, сейчас говорят взрослые.

— Так я и слушаю, но рот мне не надо закрывать, — сказал Глеб.

Синие загудели. Леон усмехнулся краем губ. Олег Дмитриевич резко посмотрел на Глеба, и тот замолчал, но сжатые кулаки не разжал.

Елена Сергеевна нахмурилась.

— Ситуация действительно вышла из-под контроля. Роман Михайлович, я предупреждала, что усиление конкуренции в группе даст цепную реакцию.

Хотелось рассмеяться в голос, вся эта процедура, происходящая сейчас, напоминала спектакль.

Олег Дмитриевич смотрел на меня внимательно.

— Роман Михайлович, что вы можете сказать?

— Пока ничего, — ответил я. — Интересно вас послушать.

Федя усмехнулся и подошёл к стулу, где лежали остатки маек.

— Элеонора Филипповна, душенька, у вас найдётся лист чистый?

Элеонора нехотя зашла в свою подсобку, вышла оттуда уже с чистым белым листом.

— Спасибо, ну а ручка у меня есть, — хмыкнул Федя.

Федя протянул лист и ручку мне.

— Пишите, Роман Михайлович, — громко сказал он. — Заявление по собственному желанию.

Я не взял лист. Просто смотрел на него.

Леон стоял в синей майке и больше не улыбался. Теперь он внимательно наблюдал. Кажется, ему было интересно, что я сделаю, когда он поставил взрослого в неудобное положение и ждёт, сумеет тот вылезти или начнёт барахтаться.

Естественно, что пацан думал, что это он хозяин ситуации и своим неожиданным ходом загнал меня в тупик.

Глеб же сжал кулаки. Глаза у него были злые, пацан был готов сорваться, но понимал, что даже один шаг сейчас испортит всё.

Ренат, доверившийся мне, стоял белый, как тот самый лист, который протягивал мне Федя. Он-то прекрасно понимал, что если меня сейчас снимут, Федя ему припомнит ночёвку у красных, выбор майки и всё остальное.

Добрыня нервно сглотнул.

— Роман Михайлович… — начал он.

Я чуть повернул голову.

— Всё нормально, Добрынь.

Он замолчал, но видно было, что пацан готов был ляпнуть что-нибудь, лишь бы меня вытащить. А этого нельзя было допускать.

Я невольно скользнул глазами по троице в составе Артура, Саввы и Матвея. Матвей скрестил руки на груди. Савва рядом теребил край синей майки. Артур смотрел куда угодно, только не на меня.

Федя тотчас поймал мой взгляд на пацанах.

— Ах да, Елена Сергеевна, Олег Дмитриевич, совершенно забыл рассказать вам о том, что происходило сегодня ночью, — заговорил он. — Вы понимаете, если я раньше ещё украдкой надеялся, что психологические методы Романа Михайловича и имеют под собой научную почву, то после сегодняшней ночи я полностью разочаровался в его методике.

С этой тройкой всё выходило довольно-таки мерзко. Их уже почти записали в пострадавшие прилюдно. Ещё немного — и Елена Сергеевна попросит их отдельно рассказать, как они пережили ночной педагогический террор с пастой и пухом. И, понятное дело, пацанам это не могло понравиться.

Федя, видя, что я не спешу брать лист, завонял.

— Ну? Что замолчали, Роман Михайлович?

— Любуюсь, — сказал я.

— Чем?

— Да тем, как ты своими пацанами жертвуешь ради своего личного блага, — я говорил одними губами.

Да, было тихо, но Олег Дмитриевич, Елена Сергеевна и Элеонора Филипповна ничего не слышали. Но мой расчёт был на другое. Мои слова слышали Савва, Артур и Матвей. И именно этого я сейчас и добивался. Я хотел, чтобы пацаны узнали правду про своего замечательного куратора.

— Рома, сейчас не время для пикировки, — зашипел Фёдор.

— Согласен. Только у меня к тебе встречный вопрос, Федя. Ты сейчас что, собираешься своих пацанов слить? Не знаю, откуда ты узнал о том, что произошло прошлой ночью. Вот только мне почему-то кажется, что пацаны не подписывались на то, чтобы ты личное выносил на публичное?

Федя сглотнул, на миг, всего на миг, почувствовав, что почва уходит из-под его ног. Интуиция у мужичка была развита.

Я боковым зрением видел, как напряглась троица пацанов. Они тоже прекрасно понимали, что сейчас происходит. И что их любимый Федя готов вывернуть изнанку сегодняшней ночи и рассказать про это всем подряд. Разумеется, пацанам это не нравилось, не могло нравиться по определению.

— Я… я… — Федя пытался лихорадочно подобрать слова.

Я не дал ему такой роскоши, как подумать, и нанёс следующий удар.

— Ты, Федя, видимо, не понимаешь, как несладко будет пацанам, если ночная ситуация просочится к Лене и Олегу. Но тебе же плевать, да, Федя? Главное, чтобы приятно было тебе?

— Ты ничего не понимаешь, — куратор синих тотчас попытался спрятаться за психологическими заумными формулировками. — В моей группе ребята настолько осознанные, что они не мыслят такими категориями, о которых ты сейчас говоришь. Ребята проработанные…

Не знаю, насколько длинную речевую простыню собрался разворачивать Федя, но я опять его перебил.

— Федя, а ты у самих пацанов спросил-то? Какими категориями они мыслят? Мне вот почему-то кажется, что ни один нормальный пацан не осознает себя в пуху с ног до головы, как цыплёнок. Ассоциация сразу нехорошая появляется,