Прекрасная звезда - Юкио Мисима

– Настоящая причина, из-за которой я пригласил тебя сюда, связана с твоим отцом.

«Ну вот, началось», – подумал Кадзуо.

– Еще до встречи с Хагуро-сан я долго обдумывал этот вопрос. Хагуро-сан тоже над ним поработал, и мы много говорили на эту тему. К сожалению, я все еще не могу высказаться так ясно, как хотелось бы, но есть серьезные подозрения насчет движения за мир во всем в мире, в котором участвует твой отец. Подозрения политического свойства. Понимаешь, если твой отец пропагандирует это движение, не будучи инопланетянином, это подкрепляет подозрения. Если же он инопланетное существо, то он не осознает, какой опасности себя подвергает. В первом случае ничем помочь нельзя, а вот во втором… Я привлеку слишком много внимания, если приеду к вам в Ханно, поэтому Хагуро-сан любезно согласился помочь и поговорить с твоим отцом от моего имени. Мы очень беспокоимся о тебе, о твоем отце, обо всей вашей семье. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас рассказал о тайне происхождения твоего отца.

Кадзуо хранил молчание. Он прекрасно понимал, что находится в выгодном положении, – козырная карта была у него.

Гости из Сэндая смотрели на него пристально и сурово. Кадзуо чувствовал, что Куроки жаждет получить ответ, поэтому сдержанно произнес:

– Я прекрасно вас понимаю. Но мне кажется, вы исходите из того, что я любящий сын, и взываете к моему чувству сыновнего долга. А что, если я не испытываю никакой привязанности к родителям? В таком случае мне будет все равно, если отец окажется под политическим подозрением.

– Интересно, – парировал Куроки. – Получается, что у вас с отцом разные жизненные пути и вы не ладите? Если так, значит, ты человек, а твой отец…

– Мне нечего сказать, – отрезал Кадзуо.

В комнате повисла необычайно тяжелая тишина. Гейши смотрели широко раскрытыми глазами и растерянно сжимали в руках бутылочки сакэ. Гости из Сэндая не сводили глаз с Кадзуо, боясь пропустить малейшую перемену в его лице. Некрасивый здоровяк даже слегка вздрагивал.

«Эта тайна будет дорого стоить!» – мысленно воскликнул Кадзуо. Он думал, что само слово «инопланетянин» вызывает лишь глупое хихиканье, но ошибся. В этом вопросе оказался прав его слабовольный отец.

Теперь, когда со слова «инопланетянин» сошел налет комичности, оно обрело невероятно высокий и загадочный статус. Это слово в одно мгновение вернуло былое великолепие и превратилось в невидимую корону, стоящую на черном лакированном столике. Вокруг него столпились политика, экономика, академизм. Через авторитет Куроки это слово проникло во все уголки человеческой жизни – в хлеб, в цветы, леденцы, велосипеды, швейные машинки, кошек и тараканов.

И вот он, бледный юноша с посредственным интеллектом, оказался втянут в игру могучих сил. Букетик фиалок на девичьей груди превратился в грозное оружие в борьбе за власть… Что же произошло? Все здравые и благородные идеи, над которыми люди так усердно трудились и которые разложили по ящикам, вдруг прямо на его глазах перевернулись с ног на голову.

Даже инопланетянин, такой как Кадзуо, был не в силах понять причину столь внезапной трансформации. А где-то мерцали бесчисленные звезды…

Перед мысленным взором Кадзуо возник нос отца, холодный, изящный, с высокой переносицей. «Что за нелепый у тебя нос! Глупее не придумаешь. Я сделаю из твоего стариковского носа настоящую трагедию. Ты сам этого хочешь». Он направил на отца отвращение, которое всегда испытывал к своему невыразительному и слишком доверчивому лицу. Кадзуо собирался преувеличить значимость отцовской тайны, чтобы продать ее как можно дороже, и тем самым торжественно предавал его.

Кадзуо протянул гейше пустую чашечку. Она удивилась просьбе юноши, но быстро наполнила чашечку до краев, не пролив ни капли бледно-желтого сакэ. Кадзуо выпил залпом, как это делают обыкновенные земные парни, и пылко произнес:

– Даже если я плохой сын, мне все равно нужна смелость, чтобы раскрыть важный секрет отца, хотя это и позор в глазах общества. Хорошо, Куроки-сан, я расскажу, но только если вы согласитесь на два условия. Во-первых, вы немедленно назначите меня своим официальным секретарем. И во-вторых, когда в будущем я буду баллотироваться в парламент, вы уступите мне свой избирательный округ. Если принимаете мои условия, я буду говорить.

– Ого! Не многовато ли просишь? – уперся Куроки. – Но хорошо, пусть будет по-твоему.

– Значит, договорились?

– Да. С завтрашнего дня станешь моей правой рукой. Что касается избирательного округа, напишу бумагу позже.

– Хорошо. Тогда я расскажу. Да, мой отец инопланетянин. Об этом знает только семья. Он… прибыл с Марса.

Кадзуо не сводил глаз с Куроки, в то время как трое гостей, вызывавшие у него отвращение, переглянулись, пошептались о чем-то, и один из них тихо произнес:

– Вон оно как…

Уловив, что обстановка разрядилась, гейши принялись быстро наполнять чашечки сакэ. Для Кадзуо эта суета звучала, как фейерверк посреди бела дня. Шум отражался от клубов полупрозрачного желтоватого дыма, проникал в мозг и нехотя там оседал.

– Куроки-сан! – громко спросил Кадзуо, как будто только что пришел в себя. – Правильно я понимаю, что вы обратили на меня внимание лишь потому, что я сын человека, который вас интересовал с самого начала?

– Не глупи! Просто ты парень с будущим. Не выношу левых из Всеяпонской студенческой федерации. И ультраправых тоже. Я вижу в тебе человека, который в дальнейшем может взять на себя ответственность за страну, – искренне ответил Куроки.

* * *

Семнадцатое апреля выдалось на редкость солнечным. В доме Осуги поужинали еще до наступления темноты. Отец и мать вместе с Акико сидели в ее комнате на втором этаже и любовались весенним закатом – окна здесь выходили на запад.

После возвращения из Канадзавы Дзюитиро обращался с Акико еще мягче. Хотя она носила в себе новую жизнь, ему казалось, что он заботится о человеке, который близок к смерти. Решив оставить ребенка, Акико бросила учебу, заперлась дома и посвятила себя работе в Обществе вселенской дружбы. О Кадзуо, который теперь редко появлялся дома, они не говорили и редкими минутами общения после ужина наслаждались втроем.

После того как Дзюитиро сбивчиво рассказал о том, что узнал в Канадзаве, тошнота у Акико прекратилась, тревожность рассеялась. В глазах отца спокойствие на лице дочери, ее походка, движения с каждым днем добавляли ей святости. Ее красота, прежде холодная, полная кристального презрения, теперь была пронизана томным безмятежным теплом, как полноводное озеро, омывающее траву на берегу. Ее нежное лицо и каждое слово будто светились далеким сакральным смыслом, неспособным ранить душу. Теперь Акико много смеялась. Но, прислушиваясь к ее смеху, Дзюитиро улавливал чистые и печальные отголоски, приводившие его сердце в трепет.

Солнце постепенно скрывалось за блеклыми улицами