Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

отодвинуть перегородку так что бы не шуметь и не стучать, поклониться, встать, перенести поднос через порог, снова поставить поднос на пол, снова сесть в сэйдза и наконец закрыть за собой перегородку. Целая церемония только для того, чтобы поднос занести, не могут местные жить проще, все им надо усложнить.

— И тебе доброго утра, Сора. — отвечаю я. Сора принесла влажные полотенца с горьким цветочным ароматом, тазик с водой, частый гребень и веточку жимолости — для свежего дыхания. Пока я привожу себя в порядок после вчерашнего, она помогает мне, расчесывая волосы и сооружая прическу на голове. Перегородка отъезжает в сторону и на пороге появляется Бай Лин, она с ног до головы в белом, у нее сухие, красные глаза, а на поясе больше нет меча, ее любимого цзяня.

— Сан-сенсей. — кланяется она. Заносит в комнату и кладет рядом с моим футоном белый тканевой прямоугольник. Глядя на него, я понимаю, что это такое. Одежда. Здесь цвет смерти — белый. Как снег над горами — чтобы помочь душам усопших освободиться от земной грязи и мирской суеты и помочь правильно пройти границу между мирами. Правильно, сегодня же день похорон Мамочки Фудзино и всех остальных.

— Бай Лин. — зову ее я и она — поднимает взгляд на меня. Вид у нее усталый, круги под глазами, в белках глаз — красная сеточка лопнувших капилляров, но рука не дрожит. Держится.

— Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю ее я. — Если тебе тяжело, можешь отдохнуть… до церемонии.

— Спасибо, Сан-сенсей. — кланяется она. — Но в том нет нужды. Когда я двигаюсь… мне легче, когда руки заняты.

— Захочешь поговорить — приходи. — говорю ей я. — Я выслушаю. Как здоровье у тех кто… у твоих друзей?

— Вэй Лин скончалась сегодня утром. — сухо отвечает она. — Мэй Хуа никогда больше не сможет ходить. Остальные… остальные в порядке, как и я.

— Мне жаль.

— Не стоит, Сан-сенсей. Мы знали на что идем. — поднимает голову девушка. — Вы пойдете в Павильон Хризантем? С утра оттуда приходила служанка, сказала, что омовение тела закончилось.

— Лучше никуда не ходить, Сан-сама! — вздрагивает Сора. — Лучше лишний раз не заходить в дом, где покойник!

— Обязательно зайду. — говорю я. — Сейчас в порядок себя приведу, химэ проведаю и пойду.

— Кувабара, кувабара… — бормочет Сора себе под нос местный аналог «чур меня, чур», смерть тут считается чем-то нечистым, так что лучше держаться от всего этого подальше. При этом Сора совершенно упускает из виду что еще позавчера у нас во внутреннем дворике тьму народу в капусту порубили и постреляли, если так вдуматься, то надо было бежать прочь отсюда куда глаза глядят, но нет. Это ее не волнует, а вот похоронный обряд — очень даже. Очень удобное суеверие, как леопард — пятнами, тут боюсь, а тут не боюсь. Кувабара, кувабара, да.

Переодеваюсь в белое, оставляю свой цзянь по примеру Бай Лин, подпоясываюсь тем самым черно-белым кушаком, повернув его на белую стороны и заткнув сзади за пояс свой айкути. Иду в спальню к химэ, благо идти недалеко. У ее двери вижу мнущуюся Идзуми, которая сидит у перегородки с подносом и делает сложное лицо, не решаясь войти.

— Доброе утро, Идзуми. — говорю я ей. — А ты чего сидишь тут? Химэ спит еще?

— Я… доброе утро, Сан-сама! — кланяется она и выпрямляется, глазки у нее так и бегают из стороны в сторону. Натворила чего?

— Послушай. — вздыхаю я и сажусь напротив нее на пол, так же как и она — в сэйдза. — Мы уже говорили об этом. Я все еще та самая Сан-сан, что пришла сюда фрейлиной, не надо меня бояться. Понимаю, что прошедшие события оставили свой след, однако хочу сказать, что это все выдумки, то, что про меня во Внутреннем Дворе сейчас говорят. Не убивала я сотню человек и не пытала Темного Тэнгу рода Минамото и уж тем более не клялась на крови что убью всех и каждого из Минамото, это все враки. Обращайся ко мне как прежде и не переживай, ладно?

— Сан-сама! — Идзуми снова падает в догэдза, прижимаясь лбом к полу. — Да я и не верю во все эти враки! Я же сама все видела!

— А. Точно. — в самом деле, когда Соно-химэ выскочила со своим перфомансом «если вы не прекратите нас убивать, то я сама себя убью» — она же там рядом была.

— Я все знаю, Сан-сама, там их не сотня была. — поднимает она голову и смотрит на меня блестящими от слез глазами.

— Вот и славно…

— Их там добрая тысяча была! И вы всех-всех убили!

— Аматэрасу… — вздыхаю я. — Вот так и рождаются нездоровые сенсации, Идзуми-тян. Ты лучше скажи, химэ спит еще?

— Я… то есть… — Идзуми отводит глаза в сторону, и я понимаю, что тут что-то не так. Оказывается, она не меня боится, а… боится к химэ зайти? Но почему?

— Ладно, я сама. — встаю и берусь за перегородку, но Идзуми падает мне в ноги и я — застываю на месте, глядя на нее сверху вниз.

— Я вас умоляю, Сан-сама, только не убивайте ее! — бормочет она снизу вверх. — Пожалуйста! И Госпожу Сидзуку тоже не убивайте!

— Чего⁈ — рывком отворяю перегородку, вхожу в спальню Принцессы Весенней Луны. Вижу как она спит, свернувшись клубочком и подложив кулачок под щеку, как невинно алеют ее губки а из уголка рта вниз протянулась блестящая ниточка слюны…

— Уже утро? — одеяло приподнимается и оттуда показывается помятое лицо Госпожи Сидзуки. — Ксоо, опять проспала… где моя одежда?

— Сан-сама! Пожалуйста-пожалуйста! — хватает меня за край белого косоды Идзуми. — Подумайте! Она не виновата! Госпожа Сидзука сама пришла!

— Аматэрасу… — бормочу я себе под нос, потом поворачиваюсь к этой Идзуми, которая пытается остановить меня от убийства в порыве ревности или что она там еще себе в голове напридумывала. — Так, скажи Соре чтобы принесла еще влажных полотенец и второй комплект белых одежд, у нас гости. Вернее — гостья.

— И сакэээ… — тянет «гостья». — И горькую воду с ломтиками лимона, а еще я хочу, чтобы ты, Сан-сан — помассировала мне спинку.