Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Я отодвинула перегородку-сёдзи в сторону и шагнула внутрь. Еще несколько шагов и снова перегородка. Отодвигаю и ее. Пахнет сандалом, в воздухе курится дым от ароматических палочек с благовониями, прямо в центре комнаты на низеньком столе лежит тело в белых одеяниях, перед ним в сэйдза, на коленях — три буддийских монаха в шафрановых одеяниях, которые усердно бормочут молитвы. Мой взгляд останавливается на белой ткани, Мамочка замотана в саван с головы до ног, я думала, что смогу увидеть ее в последний раз. Как она там сказала — «хотелось бы посмотреть на солнышко еще раз»? Извини, старая карга, у меня не получилось.

— Сан-сан. — откуда-то появляется Ичи, она тоже вся в белом, у нее серьезное лицо и покрасневшие глаза. Она без всяких церемоний обнимает меня и я — поддаюсь порыву, обнимаю ее в ответ.

— Вот мы и осиротели. — говорит она с кривой улыбкой. — Я знала, что ты придешь проститься с ней.

Здесь не принято ходить в дом к покойнику, потому-то двор и пустой. Даже служанок второй категории почти нет, все, кто мог отвертеться от обязанностей внутри павильона и не появляться тут — отвертелись. За кладбищами, захоронениями и местами для ритуального сожжения тут ухаживают местные парии, отверженные, буракумин. Сам ритуал сожжения тела состоится поздно вечером, а прощаться с усопшими тут не принято, потому двор пуст. Во всем павильоне только Ичи-Первая, Ни-Вторая, Си-Четвертая и я с Бай Лин. Наверное, еще Ханами… я так и не видела ее с той ночи, надеюсь с ней все хорошо.

— Конечно же я пришла. — говорю я, разрывая объятия и сделав шаг назад. — Как ты, Ичи? Как у тебя все…

— В Павильоне беспорядок. — грустно сообщает она. — Си от рук отбилась, не ест и не пьет, а Ханами пропала. Ни в порядке, но ты же ее знаешь, по ней никогда ничего не скажешь.

— Сочувствую. Могу вашу Си воспитать. — предлагаю я. Ичи мотает головой.

— Не, спасибо, Сан-сан. — говорит она и впервые улыбается искренно. — Только твоего воспитания ей еще не хватало. Мамочка ее подобрала на Западном Рынке в Хэйан-кё, там она от голода на улице помирала… для нее Фудзино и правда, как матушка была.

— Ом, ами дева хри… — бормочут монахи и один из них бьет в маленький гонг. Гулкий звук наполняет помещение, еще один — дует в большой рог и хрип-полурык вторит первому.

— Проходи, посиди. — Ичи делает приглашающий жест. Я прохожу внутрь, медленно приближаюсь к белому кокону, что лежит на низеньком столе посреди комнаты, тоже устеленном белой тканью. Откуда тут столько белого?

Склоняюсь в поклоне, сложив ладони вместе. Ом, ами дева хри. Упокойся с миром, старая карга. Никогда я тебя особенно не любила, но ты могла приказать удавить меня шелковым шнуром в тот раз, ты была в своем праве и все же — не отдала приказ. Сделала личной служанкой, подняв статус на два ранга сразу же. Обучала меня думать, как местные, лучше, чем местные, дальше, чем местные. Увидела во мне потенциал и приблизила. Именно с этой ступеньки я и прыгнула дальше — на должность Старшей Фрейлины Принцессы Павильона Весенней Луны, головокружительный рост карьеры, круче только у Госпожи Сидзуки — из танцовщицы сразу в любовницы Императора.

Отхожу от тела и сажусь на мягкую подушку сразу за монахами. Рядом опускается Ичи, где-то позади подсознанием чувствую движения Бай Лин.

— Церемония будет на горе Торидабэ неподалеку от города. — говорит Ичи.

— Если бы роса на поле Адасино никогда не исчезала, а дым над горой Торибэ никогда не рассеивался, и люди жили бы вечно — как мало было бы в мире очарования… — вздыхаю я, вспоминая Ёсида Кэнко. Дым над Торидабэ… ничто не вечно под луной.

— А? Сан-сан, что ты сказала? — наклоняет голову Ичи.

— На Адасино поле

Роса б не исчезала вовек,

Над Торибэ гора

Дымилась б в небе вечно —

Где ж тогда очарованье? — говорю я, изложив мысли философа в танка. Ичи замирает, вслушиваясь. Потом — медленно повторяет за мной — поле Адасино, гора Торибэ, дым над ней. Грустно улыбается.

— Вижу, что не зря про тебя ходит слава острой на язык поэтессы, Первая Похабница Хэйан-кё. — говорит она. — Ты не просто пришла проститься, но подарила Госпоже Фудзино свои стихи. Она всегда выделяла тебя, Сан-сан.

— Выделяла?

— Да. Я же говорила, что такую убийцу как ты мы уже не найдем. Даже Ханами не справилась бы в темноте Павильона Весенней Луны. Ты же была подобна тайфуну, подобна ярости самого Хатимана, никто не смог противостоять твоей силе, Аяко-доно.

— И все же я не справилась. — я перевожу взгляд на белый кокон савана. Спи спокойно, старая карга.

— Ты справилась. — качает головой Ичи. — Ты сделала больше, чем любой смог бы на твоем месте. Ты спасла свою химэ и всех нас, продержавшись до прихода воинов из рода Тайра. Если бы Мамочка была бы жива — она бы гордилась тобой. Даже наградила бы чем-нибудь?

— Наградила? Меня?

— Да. Например, перестала бы бить тебя веером по голове.

Мы молчим. Монахи читают молитвы, время от времени кто-то из них бьет в барабан, кто-то дует в трубу, сделанную из пожелтевшей кости, и снова погружаются в назойливое бормотание мантр. Никто больше не придет попрощаться с Госпожой Фудзино, тут так не принято. Даже Императрица Рэнка не придет, чтобы сказать напоследок пару слов той, кто погибла ради ее блага, до конца исполнив свой долг. Ради чего умерла старая карга? Чтобы Рэнка сохранила власть еще на два года? Потому что никакой реставрации власти Императора не будет, Императорский род не сеет и не пашет, у них нет ни денег, ни риса, ни своих клинков, они обречены быть марионетками в руках влиятельных кланов, раньше это были Фудзивара, а потом станут Тайра. Затем — Минамото, после Сэнгоку Дзидай — Токугава. Но в тщетной попытке стать самостоятельной Рэнка бросила Фудзино прямо в жернова истории, под клинки северян из Минамото и Абэ. Никто не должен был выжить, это должна была быть красивая легенда о предательстве и верности, о том как девушки в шелковых одеяниях встали на защиту своей Императрицы против воинов в тяжелых доспехах с мечами-тати и луками-юми. Как погибли, пронзенные стрелами