Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

переливались через край. Вода скапливалась повсюду на земле, образуя лужицы, в которых отражались плывущие облака, отражался последний свет заката, и эти лужи становились маленькими зеркалами мира, в каждой лужице — целый небо. А над всем этим, над городом, над дворцом, над керамическими жабами и лужами — далеко-далеко на восток — виднелся дым. Дым над горой Торибэ, над местом, где проводят погребения, сжигая тела на большом помосте.

Здесь не принято прощаться с ушедшими, не принято стоять у погребальных костров, не принято возвращаться к могилам. И обычно я плевать хотела на то, что принято тут или нет, но сегодня у меня и правда не было сил чтобы стоять на горе Торибэ и смотреть на пылающий костер.

А потому я сидела в нашей беседке вместе с химэ и смотрела на то, как дождь смывает пыль с крыш дворцового комплекса в Хэйан-кё. Город мира, спокойствия и благополучия, ха. Императрица Рэнка посеяла семена гражданской войны, и эпоха мира и благополучия подходит к концу. Скоро по всей стране поскачут воины в алых доспехах с камоном Тайра, им в ответ поднимутся северяне Минамото и слово «мир» будет всплывать разве что в мечтах.

— В свое время Император Камму перенес столицу сюда из Нагаокакё, а до этого — из Нара. — нараспев говорит моя химэ, задумчиво глядя на то, как вода наполняет рты керамических жаб и выплескивается наружу, на гладкие камни у стен павильона. — Слишком много монастырей стало окружать Нара. Говорят, он был безбожник…

— Слишком много монастырей вокруг столицы — слишком много влияния монахов. — рассеянно отзываюсь я. — Какой бы ты ни был религиозный, но позволить монахам диктовать тебе условия — все равно что самому уйти в монастырь. Он не мог себе этого позволить. Вот как Императрица не стала терпеть влияние Фудзивара и Минамото.

— Киото… то есть Хэйан-кё — точная копия континентальной столицы Чаньань, ханьской столицы семьи Тан. — кивает моя химэ. — И разделена на кварталы и стороны. В самом центре город разделяет пополам Судзаку Одзи или Проспект Красного Феникса, шириной двести семьдесят семь сяку.

— Примерно восемьдесят метров. — перевожу я на привычные мне меры длины. — Широкий проспект.

— Он выложен красным вулканическим камнем и весьма красив. Если мы отправимся вдоль дворцовой стены на юг, то выйдем к Воротам Красного Феникса, что ведут к этому проспекту. Там центральный выход из дворца, Сан-сан и там очень красиво! Проспект делит Хэйан-кё на два района, Левый и Правый. В каждом есть свой рынок, Западный и Восточные, есть свой храм и театр, а также район для развлечений. Давай туда сходим? Как-нибудь. Там шумно и всегда толчея, там продаются кусочки жареных кальмаров на деревянных палочках и фрукты, запеченные в карамели, там есть твои любимые цубакимоти и рисовые колобки… и конечно маринованные сливы.

— Обязательно. — обещаю я, глядя на струи воды, что стекают с крыши беседки вниз. — Обязательно сходим, моя химэ.

Откуда-то появляется Сора, она ставит на столик чайник, две чашки и тарелочку со сладостями, разливает нам чай.

— А Госпожа Сидзука оказалась не такой уж и страшной. — говорит химэ, наблюдая как Сора наливает чай в ее чашку. — Обычная женщина. Даже удивительно. Про нее придворные дамы столько гадостей говорили, а она не такая…

— Про нас с вами при дворе тоже много гадостей говорят. — откликаюсь я, пододвигая к себе свою чашку. — Спасибо, Сора. Скажи, меня сегодня больше никто не спрашивал?

— Вам два письма пришло, Сан-сама. Они у вас в комнате. Прикажете принести? — склоняется Сора и я качаю головой. Потом почитаю.

— Интересно же от кого? — гадает химэ. — Может это от твоего мужа, Господина Такэда, он же такой… представительный. Скажи, Сан-сан, а как ты его полюбила? Все ли хорошо между вами в постели? — голос оживился, глаза заблестели, химэ стала ерзать на мягкой подушке. Вот любопытная.

— Не полюбила я его. Господин Каменноголовый Такэда даром мне не нужен. — говорю я, складывая руки на груди. — Не для него мама ягодку растила. Он же наместник, у него свои земли, свое поместье, свой замок. И войско. Я ему нужна как пятое колесо в телеге, у него и так жена и пять наложниц дома есть, я вообще удивлена что он в Киото прибыл без них, мог бы хотя бы парочку захватить.

— Кто же в путешествие со своей женой едет? — удивляется моя химэ. — Это как в паломничество с мужем отправляться. По пути кто-то да встретиться.

— А ты у нас авантюристка… — прищуриваюсь я. — Поехали в паломничество? Встретим кого-нибудь…

— Я бы с радостью… — разводит руками она. — Да кто ж меня отпустит. Я же… ну вдова императорской семьи, вот. Никак нельзя. Разве что, если совсем в монастырь, а я в монастырь не хочу пока.

— Ну, времена меняются. И правила тоже будут меняться. И вообще — а давай никого не спрашивать. Попрошу я этого Каменноголового во дворец явиться во главе своих пяти сотен лучников из провинции, а потом вместе с ними и покинем дворец. И пусть кто-то у ворот попробует нас остановить. Дворцовой стражи и Императорской Гвардии уже считай и нет, а воины рода Тайра не осмелятся.

— Вот видишь, ты все-таки его любишь, раз на него рассчитываешь!

— У этого Каменноголового передо мной должок. И…

— Сан-сама! Соно-химэ! — к нам семенит Идзуми, семенит, кланяется и выпрямляется, вид у нее обеспокоенный. — К вам гости! Господин Татибана!

— Господин Татибана⁈ — химэ подскакивает на месте и ее щеки занимаются румянцем. — Пусть проходит! Конечно же пусть проходит!

— О. А ведь это к тебе, твое высочество. — приподнимаю я бровь. — А ну-ка скажи как давно ты влюблена в этого медведя Татибану?

— Ой, все, Сан-сан! — отбивается она. — Неправда все это! И… Сора! Принеси еще чашку! И… чаю, да поменяй чай, у нас же был хороший чай, лучший, из листьев высокогорных сортов… и сладости. Хотя нет, мужчины же любят острое и соленое… принеси закуски. И сакэ, у нас же еще осталось сакэ? Или Госпожа Сижзука все выпила?

— На мой взгляд ты слишком суетишься. — пожимаю я плечами, глядя как Сора всплеснула руками и исчезла исполнять поручения, а Идзуми засеменила по крытой