Пепел и знамёна - Дмитрий

К вечеру шведы держались у кораблей. Русские части выполнили задачу прикрытия и начали отход. Раненых грузили на всё, что имело колёса. В одну повозку укладывали по шесть человек вместо четырёх, ходячим давали палки.

Михаил отвечал за лекарские ящики и три телеги с тяжёлыми.

— Пятый фургон не пойдёт, — сообщил возница. — Ступица треснула.

— Перегружай.

— Некуда.

В сарае оставались восемь раненых, двое без сознания. За деревней снова падали ядра. Пехота уже двигалась на север.

— Снимем дверь, — решил Михаил.

— На двери их не дотащить.

— Не дотащим всех — потащим двоих. Остальных посадим.

Он нашёл две крестьянские тележки, спрятанные за домом. Одна не имела колеса, зато у сломанного фургона колёса были целы. Плотника ждать не стали. С помощью топора, ремней и ружейных шомполов приспособили ступицу. Конструкция выглядела безумно и скрипела при каждом обороте.

Руднев вышел из лазарета последним.

— Уходим.

— Готовцов?

— Его повезут отдельно.

Врач сказал это ровно. Лицо постарело за один день.

Колонна тронулась. Михаил шёл рядом с самодельной тележкой, подпирая борт плечом. Нога болела, но держала. За спиной горела часть деревни, с моря продолжали стрелять.

На подъёме ремень лопнул. Телега покатилась назад.

Михаил упёрся обеими руками. Правый сапог проскользнул, колено ударилось о камень. На секунду весь вес раненых лёг ему на плечи.

— Камень под колесо!

Рябов подскочил первым. Затем помогли ещё двое. Телегу закрепили, заменили ремень ружейным погоном.

Один из раненых, пожилой подпрапорщик, пришёл в сознание и спросил:

— Пушки наши?

— Какие?

— Вчерашние.

— Наши.

— Тогда ладно.

Через минуту он снова потерял сознание.

От Ратана отходили всю ночь. Луна отражалась в заливе, корабельные огни оставались за спиной. Михаил переставлял ноги, не чувствуя ступней. Каждый раз, когда самодельное колесо скрипело, он ожидал, что оно развалится.

Тележка выдержала.

На утренней стоянке Руднев осмотрел Андреева и поставил диагноз, в котором было больше раздражения, чем латыни.

— Надорвал всё, что только начало заживать.

— Кость цела.

— Ты повторяешь это как молитву.

— Помогает.

— Молитва помогла бы, если бы ты ещё не лез под телегу.

Врач сделал тугую повязку. Синяк на груди от севарской пули уже желтел, хотя прошло меньше двух суток. Руднев заметил, провёл пальцами по краю.

— Это когда?

— С прошлого дня.

— Ещё вчера он был бы чёрным.

— Спас мундир.

— Он сдерживает пулю, не время.

Михаил натянул рубаху.

— У вас раненых много.

— Не меняй разговор.

— Вы сами сказали делать ведомость.

Руднев резко захлопнул тетрадь.

— Хорошо. Будем молчать. Но однажды твоё тело сделает что-нибудь, чего нельзя объяснить ошибкой измерения. Тогда молчание станет опаснее разговора.

— Кому именно?

— Нам обоим.

Ответ остался без продолжения.

Через несколько дней официально сообщили о смерти Готовцова. Полк построили. Приказ читали на ветру, бумага хлопала, слова уносило. Люди слышали главное: шеф скончался от раны, полученной при Ратане.

Щеглов стоял неподвижно. После роспуска строя он собрал старослужащих у костра.

— Запомните даты, — сказал фельдфебель. — Седьмого были у Севара, восьмого — у Ратана. Не смешивать.

— Какая разница? — спросил Рябов. — Два дня рядом.

— Пока помнишь разницу, люди не превращаются в сказку.

Бессонов кивнул.

— Всё равно потом превратятся.

— Но не сегодня.

Михаил подумал о собственном прошлом. В школе война 1808–1809 годов занимала несколько строк, возможно абзац. Он помнил присоединение Финляндии, но не Севара, Ратана или фамилии погибшего шефа. Для будущего эти люди уже превратились в сноску.

Теперь у сноски были лица.

В последующие недели русские войска отступали на север, сохраняя порядок и ожидая окончания переговоров. Шведская экспедиция не уничтожила корпус Каменского, но вынудила его оставить часть побережья. Обе стороны называли свои действия успехом, потому что поражение плохо смотрелось в донесении.

Рядовым было всё равно. Они считали сухари и больных.

Михаил временно снова вернулся к лазаретной повозке. Рябов ходил за ним, как привязанный.

— Не надо, — сказал Андреев.

— Что?

— Считать себя должником.

— Вы меня у пушек спасли.

— Через неделю спасёшь другого. Долг уйдёт.

— А если не спасу?

— Тогда научишься заряжать быстрее.

Молодой солдат не удовлетворился, но перестал называть его благодетелем.

Тимофей принёс неприятную новость: Бессонов подал рапорт о выслуге и слабости. Старик служил достаточно долго, чтобы надеяться на отставку, но бумаги могли идти годами.

— Уйдёт? — спросил Михаил.

— Говорит, пора.

— А куда?

— В деревню. Если деревня помнит.

Бессонов не был уверен, что дом существует и родственники живы. Он ушёл в рекруты молодым, пережил несколько государей, бесчисленные походы и теперь числился для родного места почти мёртвым.

— Страшно? — спросил Михаил.

— Чего?

— Возвращаться.

— Не знаю. Я туда ещё не дошёл.

— А если всё чужое?

— Здесь тоже чужое. Только привычное.

Старый солдат улыбнулся.

— Тебе проще. У тебя служить ещё долго.

Михаил не ответил. По двадцатипятилетнему сроку впереди действительно оставались многие годы. Он редко считал их, потому что цифра давила сильнее ранца.

Тем временем в Фридрихсгаме шли переговоры. Дипломаты спорили о границе, островах, правах жителей и условиях мира. 5 сентября по старому стилю, 17-го по новому, договор был подписан: Швеция уступала Финляндию Российской империи, и та становилась Великим княжеством с сохранением особого порядка управления.

В полку о мире узнали позже. Сначала прибыл слух, потом подтверждение, затем приказ.

— Выходит, победили, — сказал Рябов.

— Скорее, перестанут стрелять, — поправил Руднев.

— Это и есть победа.

— Для лекаря — возможно.

Русских солдат выводили с территории собственно Швеции. Дорога обратно проходила через места, которые они уже знали, но теперь каждое селение выглядело иначе. Там, где весной брали квартиры, стояли пустые печи; возле дорог появились свежие могилы. Люди возвращались к хозяйству, не дожидаясь, пока армии закончат считать победу.

Михаил снова учился ходить ровно. После Севара правая нога отекала к вечеру и заставляла хромать. Руднев считал это доказательством естественного характера исцеления.

— Видишь? Обычная травма.

— Вы рады?

— Чрезвычайно. Ещё немного — и снова станешь понятным.

Через месяц отёк ушёл. Нога была такой же длины, как левая. Хромота возникала лишь после двадцати вёрст или на холоде.

Руднев не сказал ничего.

Осенью пришёл приказ о новых знамёнах для полка — обыкновенных, не Георгиевских. Их жаловали взамен прежних после представления за отличие в Финляндской кампании. Молодое пополнение видело в них просто полковое имущество. Для тех, кто помнил Аустерлиц, полотнища значили больше.

Знамёна разворачивали перед строем в ясный морозный день. Ткань была чистой, цвета — яркими, древки — без царапин. Священник окропил их, офицеры произнесли положенные слова.

Михаил смотрел на новое полотно и видел старое, сорванное у Пратцена.

Неподалёку находился произведённый в прапорщики Шамов — молчаливый