Пепел и знамёна - Дмитрий

стал: плечевой пояс ещё сохранял перекос, поясница болела, старая травма заставляла беречь шаг в сырость. Лицо оставалось грубым. Сломанный нос уходил в сторону, на щеке темнела родинка, по лбу проходил шрам от деревенской жизни, которой он не помнил.

Внешность медленно молодела не красотой, а отсутствием износа. Зубы перестали болеть. Дёсны не кровоточили. Мелкие рубцы бледнели. Волосы росли густыми, без ранней седины, хотя по документам Михаилу перевалило за тридцать.

Для окружающих этого было мало, чтобы удивляться. Крепкие тридцатилетние мужчины существовали и без симбионта.

Руднев отмечал каждую перемену.

— Родинка стала меньше, — сказал он на осмотре.

— Не замечал.

— Я зарисовал её четыре года назад.

— Вы рисовали мои родинки?

— Работа лекаря полна унижений.

Алексей Матвеевич показал страницу. Там действительно были контуры нескольких отметин и даты. Одна уже исчезла с плеча, другая бледнела на груди.

— Такое бывает? — спросил Михаил.

— Иногда. Но у тебя слишком многое «иногда».

— Опухоль?

— Наоборот. Тело убирает лишнее.

Слова прозвучали ближе к истине, чем врач понимал.

— А если оно считает лишним что-нибудь нужное?

— Поэтому я и наблюдаю.

Михаил не сказал, что уже много лет задаёт тот же вопрос. Симбионт мог исправлять кости, раны и обмен веществ. Кто определял оптимум? Не превратится ли человек в удобный сосуд для чужой биологии?

Ответа не было. Внутреннего голоса симбионт не имел, согласия не спрашивал.

Осенью Михаил начал читать всё, что удавалось достать. Полковой священник дал ему арифметику и старый учебник географии, Арсеньев — несколько номеров журнала, Руднев — медицинские наставления. Французский язык он узнавал по отдельным словам, немецкий — ещё хуже. Зато цифры не меняли смысла.

Вечерами Андреев учил грамотных рекрутов вести простые счета. Неграмотным показывал буквы на фамилиях и названиях.

— Зачем мне читать? — сопротивлялся Мазаев. — Приказ вслух скажут.

— А письмо из дома?

— Писарь прочтёт.

— Всё?

Тимофей громко кашлянул, вспомнив письма Марили.

Мазаев задумался.

— Не всё.

Через месяц он различал собственное имя и несколько десятков слов.

Руднев обучал двух способных солдат основам ухода за ранеными. Михаил присутствовал и дополнял: чистая вода, вымытые руки, отдельная ткань для разных больных. Врач по-прежнему требовал не выдавать догадку за доказанный закон, но сам уже кипятил инструменты там, где позволяли обстоятельства.

— Ты меня испортил, — сказал Алексей Матвеевич.

— Люди меньше гниют.

— Зато я теперь вижу грязь везде.

Это было лучшим комплиментом.

В тихой службе нашлось место и женщинам. На квартирной улице жила вдова по имени Катарина, державшая маленькую пекарню. Русских слов она знала немного, Михаил выучил несколько финских. Торговались они через числа, жесты и улыбку.

Катарина была высокой, светловолосой, на несколько лет старше тела, которое занимал Михаил. Она не боялась его роста и однажды прямо спросила через переводчика, есть ли жена.

— Была, — ответил он.

Чужая память принесла пожар, обугленную дверь и лица, которых он никогда по-настоящему не знал. Формально жена принадлежала умершему Михаилу Андрееву. Скорбь — им обоим.

— Умерла? — уточнила женщина.

— Да.

Катарина коснулась его руки. Тело отозвалось уже не слабым намёком, а живым желанием. Михаил отступил.

В ту ночь он чувствовал себя виноватым перед мёртвой женщиной, собственной прошлой жизнью и той, которую отверг без объяснения. Симбионт возвращал функцию, но не учил пользоваться ею.

Через несколько дней Михаил пришёл за хлебом. Катарина обслужила его вежливо и холодно.

— Дурак, — сказал Тимофей, когда узнал.

— Может быть.

— Точно. У меня Мариля за тысячу вёрст, а тебе судьба сама хлеб печёт.

— Это не судьба.

— Тем хуже. Судьбу хоть можно ругать.

Отношения восстановились медленно. Михаил помог починить печную трубу, Катарина снова стала улыбаться. Близости между ними не случилось. Он не знал, сколько полк простоит на месте, не хотел оставлять ребёнка или обещание, которое не выполнит.

Осторожность была разумной. Иногда разумность ощущалась трусостью.

В феврале 1811 года пришёл приказ о переименовании. С 22 числа Азовский мушкетёрский полк становился Азовским пехотным.

Писарь переправлял заголовки. Копылов интересовался, надо ли перешивать мундиры. Солдаты ждали разъяснений, чем именно пехотный отличается от мушкетёрского.

— Названием, — сказал Щеглов.

— А служба?

— Служба останется, пока не отменят солдат.

— Жалованье?

— Ты сегодня особенно смешной, Лавров.

В бумагах менялись организация, подчинение и наименование частей. Для Михаила главным стало исчезновение слова, которое связывало полк со старым типом оружия. Ружья оставались теми же, обучение — почти прежним, но империя упрощала названия, готовясь к армии нового устройства.

Аустерлицкие ветераны восприняли перемену настороженно.

— Мушкетёрским опозорились и отличились, — сказал Горбунов. — Пехотным что будем?

— Живыми, если повезёт, — ответил Тимофей.

Новое знамя не изменилось от нового слова. Полковая память продолжала носить старое имя внутри нового.

Летом учения стали напряжённее. В Европу приходили сведения о движениях французских войск, о спорах государей, о торговой блокаде, вредившей России. Купцы жаловались на цену колониальных товаров; сахар стал редкой роскошью в офицерском чае. Рядовые замечали большую историю по стоимости соли, ткани и табака.

Михаил знал, к чему всё идёт. Наполеон перейдёт Неман летом 1812 года. Русская армия будет отступать. Москва сгорит.

Он не знал точного месяца по старому стилю, состава армий или маршрута своего полка. Любая попытка предупредить начальство выглядела бы безумием.

Однажды Арсеньев спросил на занятии:

— Андреев, чего ты ждёшь от французов?

— Войны, ваше благородие.

— Все ждут.

— Большой.

— На основании?

— Тильзит слишком удобен, чтобы долго жить.

Офицер посмотрел внимательно.

— Это Руднев тебя рассуждать научил?

— Нет. Он учит сомневаться.

Арсеньев не стал развивать разговор, но через неделю Михаилу поручили усилить обучение пополнения.

Осенью пришла весть об открытии Царскосельского лицея. Полковой священник прочёл заметку: новое учебное заведение предназначалось для юношей, которых готовили к важным частям государственной службы.

— Сколько им лет? — спросил Мазаев.

— Около двенадцати, — ответил священник.

— И уже знают, кем будут?

— Их семьи знают.

Тем временем 19 октября по старому стилю первые воспитанники действительно вошли в лицейские классы. Их учили языкам, истории, праву, нравственным наукам. В тот же день далеко в Финляндии Михаил заставлял рекрута Котова в сотый раз правильно брать ружьё «на плечо». Две школы готовили служилых людей одной империи, но расстояние между их будущими возможностями было больше, чем между Царским Селом и Куопио.

— Если бы умел читать раньше, стал бы офицером? — спросил Котов.

— Нет. Для офицера одного чтения мало.

— А чего ещё?

Михаил хотел ответить «дворянства», но путь из нижних чинов существовал, хотя был долгим и редким. Отличия, выслуга, грамотность могли открыть офицерский чин; происхождение и связи делали дорогу несравнимо короче.

— Нужно, чтобы тебя заметили и не забыли, — сказал он. — Дальше отличие подтверждают бумагой. Затем ждут, чтобы она дошла.

— Лучше