Пепел и знамёна - Дмитрий

Каждое утро начиналось с ожидания курьера.

Приходили донесения недельной давности. Французы заняли Вильно. Потом говорили, будто государь разбил Наполеона под тем же городом. Следующий слух сообщал о гибели всей армии Барклая; через два дня выяснялось, что армия продолжает отступать. Газеты печатали официальные сообщения осторожно, письма разносили страх быстрее фактов.

Унтер-офицеры не должны были обсуждать сомнения перед строем. Михаил читал людям то, что разрешали, и пресекал самые нелепые выдумки.

— Бонапарт ведёт миллион, — уверял один солдат.

— Миллион не прокормишь на одной дороге.

— Значит, на двух.

— Иди чистить ружьё.

Сам он тоже не знал точной численности. «Великая армия, больше полумиллиона» — обрывок из будущего. Для человека, видевшего полк на марше, даже сто тысяч были числом почти мифическим.

Руднев заметил его тревогу.

— Ты ждёшь определённого события.

— Все ждут.

— Остальные не вздрагивают, услышав Смоленск.

Михаил отвернулся к лекарскому ящику.

— Важный город.

— Тебе лично?

— Всей России.

— Ты родом не оттуда.

Слишком хороший врач был опаснее плохого следователя. Он не обвинял, а складывал несоответствия.

— В детстве слышал рассказы, — сказал Михаил.

— Неужели о войне, которая ещё не началась?

— Речь шла о прежних.

Руднев не стал ловить на слове. Только сделал то, что всегда: запомнил.

Лето уходило в подготовку. Полк получил патроны, проверил ранцы, сократил лишний багаж. Частное имущество офицеров снова пытались привести к установленной мере, но семь лет походов ничему не научили сундуки. В обозе появлялись кресла, посуда, запас вина, книги и складная кровать, которую два денщика носили как святыню.

— Если француз увидит, что мы тащим, сам уйдёт, — сказал Тимофей.

— Решит, что уже ограбили всю Россию, — добавил Горбунов.

Нижним чинам велели брать только положенное. Михаил проверял каждый ранец. Лишняя рубаха могла спасти от холода, но вместе с запасной обувью и сухарями превращала переход в пытку.

Котов попытался спрятать медный подсвечник.

— Зачем?

— Красивый.

— На марше будешь свечу ставить?

— После войны продам.

— Если дойдёшь.

— А если не дойду, какая разница, тяжёлый ранец или нет?

Логика была мрачной и почти убедительной. Михаил всё равно забрал подсвечник и вернул хозяйке.

Катарина встретила новость об уходе спокойнее, чем он ожидал.

— Я знала, — сказала она на всё ещё ломаном русском.

— Мы не получили приказ.

— Ты уже ушёл.

Она положила хлеб на стол и не коснулась его. Михаил понял: последние недели телом находился рядом, а мыслями жил где-то между Неманом и Москвой.

— Прости.

— Не надо слово. Надо быть.

— Этого не умею.

— Знаю.

Катарина спросила, вернётся ли он. Правильный ответ был неизвестен.

— Постараюсь.

— Все солдаты так говорят?

— Те, кто хочет вернуться.

Она достала шерстяной шарф, связанный из серой нити.

— На море холодно.

— Мы ещё не знаем, что пойдём морем.

— Знаете.

Женщины у военного постоя часто понимали приказ раньше солдат: по закупкам, разговорам возниц, количеству выпекаемого хлеба.

В ту ночь Михаил попытался рассказать о себе чуть больше. Не о симбионте и не о будущем — хотя бы о пожаре.

— У меня была жена. И дети.

— Ты говорил.

— Я их почти не помню.

— Тебе больно вспоминать?

— Будто жил другой человек.

Катарина приняла метафору буквально.

— После большого горя всегда другой.

Её ладонь легла на старый шрам у виска. Родинка на щеке, которую рисовал Руднев, почти исчезла. Женщина этого не знала.

Утром они простились без обещаний. Михаил оставил немного денег и получил за это пощёчину.

— Я не продажа.

— Купишь хлеб. Оставишь на зиму.

— Я сама хлеб.

Монеты она бросила ему под ноги. Пришлось поднять.

— Тогда возьму хлеб.

— Возьми.

Катарина вручила каравай, и этим их расчёт закончился честнее.

В июле стало известно об оставлении Витебска. Потом пришла весть о соединении русских армий под Смоленском. Михаил считал дни и пытался вспомнить дату сражения.

Смоленск загорелся в середине августа по новому календарю. В Финляндии об этом узнали, когда город уже был оставлен. Курьер привёз сухое сообщение о тяжёлом бое и дальнейшем движении армии.

— Победа? — спросил Мазаев.

Писарь развёл руками.

— Написано: неприятелю нанесён великий урон.

— А город чей?

— Теперь его.

— Значит, проиграли.

— Не твоего ума.

Михаил отвёл солдата в сторону.

— Такие вопросы задавай мне, не при офицере.

— А ответ?

— Армия цела. Пока она цела, война не кончена.

— Москва далеко?

— Далеко.

Он солгал не в расстоянии, а в утешении.

Тем временем в Смоленске горели дома и склады, русские корпуса уходили на восток, а Наполеон продолжал путь, который должен был принудить Александра к миру. В финской казарме Михаил начищал пряжку перед воскресным смотром. Мир не останавливался из-за того, что главные события происходили в другом месте.

Наконец пришёл приказ о переброске корпуса к Риге.

Сбор занял не часы, а дни. Требовалось свести команды, подвести транспорты, погрузить артиллерию и лошадей, распределить людей по судам. Часть пути предстояла морем через район Ревеля, дальше — по обстоятельствам.

Название конкретного корабля солдаты узнали лишь на пристани. Судно было грузовым, приспособленным для перевозки войск, и выглядело слишком маленьким для количества людей.

— Мы туда не влезем, — сказал Рябов.

— Влезем, — ответил Тимофей. — В армии свободное место считается порчей имущества.

Людей размещали тесно. Ранцы служили подушками, ружья ставили связками, патроны берегли от воды. Лошадей грузили отдельно, и их тревожное ржание доносилось с соседнего транспорта.

Михаил отвечал за медицинское имущество. Каждый ящик он обвязал верёвкой, составил список и заставил санитаров запомнить порядок: инструменты, корпия, лекарства, посуда. Руднев наблюдал одобрительно.

— Если потонем, ведомость спасёшь первой?

— Вас.

— Почему?

— Вы помните, что в ящиках.

— Трогательная дружба.

Море оказалось хуже финских озёр. Уже через час качки половина солдат потеряла интерес к войне. Люди лежали вдоль бортов, стонали, проклинали французов и собственный желудок.

Тимофей держался до вечера, затем побледнел.

— Никому не говори.

— Все видят.

— Пусть думают, задумался.

— Головой за борт?

— Мысль глубокая.

Михаил почти не страдал от морской болезни. Равновесие подстраивалось быстро, будто симбионт умел считать движение палубы. Это выделяло сильнее роста, поэтому он делал вид, что ему тоже дурно, и не ел при других.

Шторм пришёл ночью.

Паруса убрали, судно тяжело вставало на волну. Вода проникала вниз. Солдаты вычерпывали её вёдрами, держали сорвавшиеся вещи. Одна связка ружей упала; кремни и замки пришлось немедленно закрывать от брызг.

Медицинские ящики двинулись к борту. Верёвка выдержала, но крепёж начал вырываться из доски.

Михаил лёг поперёк груза и позвал санитаров.

— Второй конец на мачтовую опору!

— Не пролезть!

— По людям!

Они передавали верёвку над головами. Палуба накренилась, ящик с инструментами придавил Михаилу бедро. Он удержал.