Пепел и знамёна - Дмитрий

— Под Шенграбеном остановился.

— Тогда ты отвечал за себя.

— Удобное оправдание.

— Нет. Неудобная обязанность.

Котова похоронили вместе с другими. Имя попало в список убитых, имущество — в опись, несколько медных монет и недописанное письмо следовало отправить семье. Красную ленту Михаил снова спрятал в карман.

В роте стало на одного человека меньше. Строй сомкнулся.

Вскоре дошло подтверждение: Наполеон покинул Москву. Затем услышали о сражении у Малоярославца и повороте французов на разорённую Смоленскую дорогу.

Руднев показал Михаилу запись, сделанную под Ригой.

— Сбылось.

— Я хотел бы ошибиться.

— Почему?

— Потому что теперь вы будете верить остальному.

— Это плохо?

— Если я ошибусь в детали, люди могут погибнуть.

— Они и без твоей детали умеют.

Лекарь не превращал знание в культ. Проверял сведения, сравнивал даты, не позволял Михаилу выдавать смутную память за приказ. Такая осторожность удерживала обоих от безумия.

После Чашников войска двигались к Смолянам. Погода ухудшалась. Снег то ложился, то таял, ночами дорога схватывалась льдом. Французские части маршалов Виктора и Удино ещё пытались отбросить Витгенштейна и прикрыть северный путь Великой армии.

1 ноября по старому стилю бой начался у Смолян и продолжился на следующий день.

На рассвете Михаил поднял людей, проверил кремни, заставил каждого съесть хотя бы кусок сухаря. Волнение отнимало аппетит у обычных солдат; у него симбионт требовал пищу настойчивее.

— Вы как перед свадьбой кормите, — сказал Мазаев.

— На свадьбе без ружья.

— Смотря чья.

Щеглов услышал и велел замолчать.

Позиции переходили из рук в руки. Деревня, лес и высоты превращали управление в цепь опаздывающих сообщений. Батальон двигали вперёд, останавливали, разворачивали. Иногда противник был виден, иногда стреляли в дым по команде.

Французская артиллерия накрыла склон, по которому шли азовцы. Первое ядро ушло выше, второе ударило в шеренгу. Мазаева развернуло и бросило на землю. Ружьё сломалось пополам.

Михаил подбежал. У солдата была раздроблена рука.

— Ноги целы?

— Не знаю.

— Встань.

Мазаев поднялся. Михаил сунул его здоровую руку под собственный ремень и повёл вниз до санитаров.

— Полувзвод! — крикнул Рябов сверху.

Михаил обернулся. Люди начали сбиваться.

Оставить раненого означало повторить Чашники. Тащить дальше — потерять управление.

— Иди сам. До телеги двадцать шагов.

— Андреев!

— Иди!

Мазаев пошёл, шатаясь. Михаил вернулся вверх.

Рябов удержал людей на месте, хотя формального права командовать не имел.

— Хорошо, — сказал Андреев.

Одно слово изменило лицо молодого солдата сильнее награды.

Вторая атака пришлась на перелесок. Французская пехота появилась из-за деревьев неожиданно близко. Обе стороны успели дать по неровному залпу, затем столкнулись штыками.

Михаил больше не терял себя в ярости. Он видел пространство: где его люди, кто отступает, откуда придёт удар. Сила позволяла отбивать оружие, но пользоваться ею приходилось осторожно. Он не хотел повторять движение у Севара, когда человек отлетел к колесу как кукла.

Кто-то ударил прикладом по старому перелому. Нога подогнулась. Французский штык прошёл вдоль ребра, разрезал шинель и кожу.

Михаил перехватил ружьё обеими руками, повернул, толкнул противника назад. Рябов добил его.

— Живы?

— Пока.

Азовцы удержали край леса, потом получили приказ отойти на исходную позицию. К вечеру никто в роте не понимал, продвинулась армия или нет.

На второй день сражение повторилось с меньшей силой. В итоге русские позиции сохранились, французское наступление не достигло цели. Для Михаила победой стало то, что полувзвод вернулся не совсем пустым.

Мазаеву руку отняли выше локтя.

Руднев сделал операцию быстро. После пробуждения солдат долго смотрел на перевязанный обрубок.

— Читать одной можно? — спросил он.

— Можно, — ответил Михаил.

— А ружьё?

— Нет.

— Значит, отставят?

— Должны.

— Домой?

— Смотря что решит комиссия.

Мазаев заплакал без звука. Он столько лет боялся войны и мечтал о конце службы, а теперь понял цену освобождения.

Михаил сидел рядом до ночи. Симбионт внутри его собственного тела мог бы вырастить потерянную руку — так он предполагал? Нет, уверенности не было. Даже его раздробленная нога лишь исправлялась годами. Пределы восстановления оставались неизвестны.

Мысль о передаче крови возникла впервые.

На Шенграбене кровь Михаила попадала на руки санитарам, у Эйлау — на инструменты врача. Никто не изменился. Возможно, симбионт не передавался так просто; возможно, требовал большого количества или особых условий.

Он посмотрел на Мазаева и почувствовал искушение. Если дать кровь сейчас, что произойдёт? Спасение, смерть, лихорадка?

Эксперимент над раненым товарищем был бы преступлением.

Михаил отогнал мысль.

— Что? — спросил Руднев, заметив взгляд.

— Ничего.

— Опять неправда.

— Потом.

Врач не настаивал. Слишком много людей требовали помощи сейчас.

После Смолян началось движение к Борисову и Березине. Великая армия отступала с запада, русские корпуса стремились перерезать ей дороги и переправы. Пространство наполнилось разрозненными частями, пленными, обозами и беженцами.

Река шла по широкой низкой пойме. Берега были сырыми, местами заболоченными; тонкий лёд держался у кромки, но середина несла тёмную воду. Подходы к переправам превратились в сеть разбитых дорог, брошенных повозок и костров. Ночью мороз схватывал колею, днём тысячи ног снова размешивали её. Туман поднимался от воды и смешивался с дымом так, что дальний берег исчезал.

Лес вокруг рубили на настил, мостовые опоры и костры. Пни торчали из снега, ветви валялись под ногами, свежая древесина пахла резко и почти по-летнему. На фоне этого запаха особенно страшными казались гарь, падаль и мокрая шерсть лошадей.

Холод крепчал.

Совет Михаила насчёт рукавиц оказался полезен, но не спасал от всего. Солдаты спали у костров и прожигали шинели, снимали обувь с мёртвых, делили последний тёплый суп. Французские пленные выглядели хуже: многие шли в женских шалях, церковных облачениях, кусках ковров. Великая армия теряла форму вместе с людьми.

Один молодой француз упал у дороги. Конвойный толкнул его прикладом.

— Вставай.

Пленный не двигался.

Михаил присел. Пульс был слабым, ноги в разорванных башмаках посинели.

— На телегу.

— Там наши.

— Он тоже раненый.

— Не ранен. Замёрз.

Руднев подошёл сзади.

— На телегу, — повторил врач.

Приказ лекаря приняли легче. Француза укрыли краем попоны. Он выжил до следующего постоя и назвал себя Жаном. Больше Михаил о нём не узнал.

Война не требовала ненавидеть каждого лично. Ей хватало общего порядка.

15 ноября по старому стилю, 27-го по новому, авангард генерал-майора Властова занял позицию у Старого Борисова. В селение вошли егеря; второй батальон 25-го егерского полка и Азовский пехотный расположились справа. Впереди, за лощиной, лежала дорога к Борисову.

Михаил видел деревню сверху. Снег в низине был истоптан, крыши дымили, на дальнем берегу двигались люди. Артиллерия выдвинула орудия.

Руднев разместил полковой перевязочный пункт за северным склоном. Лазаретная фура стояла ближе, чем нравилось врачу, но дальше дорога была забита.

— Если